Олдос Хаксли – Слепец в Газе (страница 20)

«Мне ужасно жаль, – писал он в письме Брайану, – но я внезапно вспомнил, что иду сегодня на званый ужин. («Званый» было одним из слов, особенно любимых его отцом, слово, которое сам Энтони ненавидел из-за его аффектации. Он лгал в письме, и это слово не случайно соскочило с его пера.) Увы (это тоже был излюбленный оборот отца), но я не смогу послушать твои высказывания о грехе! С удовольствием бы отделался от этого скучного вечера, но не знаю, как это сделать. Твой Э.».

Когда на стол подали фрукты, все были уже порядком подшофе. Джерри Уотчет рассказывал Скрупу о немецкой баронессе, которую он соблазнил на пароходе, когда путешествовал в Египет. У Эбинджера не оказалось слушателей, и он для себя одного декламировал лимерики: про юную леди из Вика, старика из Девиза, юнца Маккилана – целая энциклопедия знаменитостей страны. Тед и Вилли заспорили о том, как лучше всего подстрелить куропатку. Не имея собеседника, Энтони молчал. Разговор нарушил бы то состояние хрупкого счастья, в котором он пребывал. Последний стакан шампанского погрузил его в иное измерение, необычайно прекрасное, бесценное и неделимое. Яблоки и апельсины на серебряном подносе напоминали огромные рубины и хризолиты. В каждом из стоявших под свечами стаканов искрилось не вино, а огромные берилловые камни, желтые, твердые и прозрачные. Розы казались словно вытканными из глянцевого атласа, который обладал яркой и твердой выточенностью формы, характерной для стекла и металла. Даже звуки казались замершими и хрустальными. Юная леди Кью была для него равнозначна грандиозной нефритовой статуе, а яростная, но бесполезная дискуссия насчет куропатки походила на водопад зимой. «Le transparent glasier des vols qui n’ont pas fui»[11], – подумал он с нарастающим чувством радости. Все было чрезвычайно ярким и кристальным, но в то же время каким-то дальним, необычайно потусторонним. Яркие из-за сумерек, вползающих в комнату с улицы, лица собравшихся виделись как нечто, что могло находиться по ту сторону стекла, в освещенном аквариуме. Энтони ощущал себя не только снаружи, но, что было сродни мистике, внутри. Смотря сквозь стекло на эти морские цветы и подводные самоцветы, он чувствовал себя рыбой, но рыбой гениальной, рыбой божественной крови. ICHTHUS – Jesos Christos theou hurios soter[12]. Его божественная рыбья душа витала там, в какой-то неизведанной стихии, и не переставая таращила стекловидные глаза, пронизающие все, но бессильные участвовать в том, что происходило. Даже руки его, лежавшие там, на столе перед ним, перестали в самом реальном из всех смыслов принадлежать ему. Из своей водяной твердыни он наблюдал за ними с тем же отчужденным и блаженным восхищением, которое чувствовал при виде фруктов и цветов, преобразившихся осколков застывшей жизни или лиц его друзей. Прелестные руки, созданные – о чудо! – для всевозможных дел: прицеливаться из двустволки в пролетающих птиц, ласкать бедро немецкой баронессы, одетой в трико, играть в воображаемые весы на настольном сукне и прочих. Очарованный, он следил за движением своих пальцев, плавно скользивших по гладкой поверхности ее кожи. Роскошные руки! Но не более чем часть его рыбьей души, заключенной в этом безвременном аквариуме, чем руки Эбинджера, чистящего банан, или руки Скрупа, подносящего зажженную спичку к сигарете. Я не есть мое тело, не есть мои ощущения, я не есть даже мой разум – я есть то, что я есть. Я есмь то, что есмь.

Священное слово «есмь» относится к Самому. Бог не ограничен временем. Ибо Единосущий живе вкупе со всем и превыше вещей тварна.

– Привет, профессор! – Кусок апельсиновой корки больно ударил его по щеке. Он встал и огляделся. – Черт возьми, о чем ты задумался? – Голос Джерри Уотчета звучал намеренно хрипло, что забавляло его, заставляя носить отвратительную маску. Аквариумная вода, по которой на мгновение пошла рябь, уже пришла в спокойное состояние. Снова став рыбой, божественной и космически блаженной, Энтони улыбнулся ему улыбкой, полной кротости и снисхождения.

– Я думал о Плотине¹¹, – сказал он.

– Почему о Плотине?

– Почему о Плотине? Ну, дорогой мой сэр, не ясно ли это как день? Наука есть разум, а разум есть множественность. – Рыба обрела язык, красноречие хлынуло из аквариума беспрепятственным потоком. – Но если случится так, что человек почувствует себя немногочисленным, – о чем же еще думать, как не о Плотине? Если, конечно, ты не предпочитаешь Лже-Дионисия, Экхарта или святую Терезу. Полет одиночества к Одиночеству. Даже Фома Аквинский был вынужден признать, что ни один разум не может видеть Божественную сущность, если он не лишен пяти земных чувств в результате смерти или экстаза. Экстаза – заметь это хорошенько! Экстаз, однако, есть всего лишь экстаз, какая причина бы его ни вызвала – шампанское ли, косоглазие, или распятие, или занятие любовью – предпочтительно на пароходе, Джерри. Я первый, кто принял это – предпочтительно на пароходе. О чем говорят суровые волны? О восторге! Об экстазе! Громко выкрикивают это! Пока (заметь!), пока дыхание этого телесного остова или даже движение крови в жилах почти прекращено, душа наша погружается в сон и становится живой по мере того, как успокаивается глаз…

– Жил да был один парень из Бирмы, – внезапно задекламировал Эбинджер.

– Успокаивается, – повторил Энтони, на этот раз громче, – силой гармонии…

– Чья невеста работала в фирме…

– И глубокой силой счастья, – заорал Энтони, – мы проникаем…

– Он на брачной пирушке кушал шпанские мушки…

– Проникаем в сущность вещей. Сущность вещей, говорю я вам. Сущность вещей, и к черту всех фабианцев!

Энтони вернулся на квартиру примерно без четверти двенадцать ночи и был неприятно удивлен тем, что, войдя в гостиную, увидел человека, который при его появлении вскочил с кресла, словно чертик из табакерки.

– Боже, как ты меня напугал…

– Ну наконец-то! – сказал Марк Стейтс. На его резко очерченном лице было написано гневное нетерпение. – Жду битый час. – Затем презрительно буркнул: – Да ты, кажется, пьян?

– Как будто ты сам никогда не бывал пьян, – отозвался Энтони. – Помню, как…

– Был, был, – молвил Марк Стейтс, перебив его, – но это было на первом курсе. – На первом курсе, когда он почувствовал необходимость доказать, что он мужчина – самый мужественный, самый шумный и самый пьющий. – Сейчас у меня есть дела поважнее.

– Это ты так думаешь, – отозвался Энтони.

Марк посмотрел на часы.

– У меня не больше семи минут, – сказал он. – Ты достаточно трезв, чтобы слушать?

Энтони сел на стул с молчаливым достоинством. Приземистый, широкоплечий и крепкий, Марк навис над ним почти угрожающе.

– Разговор пойдет о Брайане.

– О Брайане? – Затем с понимающей улыбкой Энтони проговорил: – Это значит, что я должен поздравить тебя с вступлением на пост нашего президента?

– Идиот, – рассерженно выдавил Марк. – Думаешь, я принимаю такие подачки? Как только он снял свою кандидатуру, я тотчас снял свою.

– И тогда этот гнусный малявка Мамби вступит в должность?

– Какое мне дело до Мамби?

– Какое нам вообще дело друг до друга? – картинно провозгласил Энтони. – Совершенно никакого, и слава Богу. Абсолютно ника…

– Чего он добивался, оскорбляя меня так?

– Кто? Мамби?

– Да нет. Брайан, конечно же.

– Он считает, что всегда любезен с тобой.

– На фига мне сдалась его паршивая любезность? Почему он не может вести себя нормально?

– Его забавляет то, что он ведет себя как христианин.

– Вот ради Христа и скажи ему, чтобы он пробовал это на ком-нибудь другом. Я не любитель христианских шуток. В действительности нужен петух, с которым можно было бы подраться.

– Это как понять?

– Иначе ты не получишь должного удовольствия, забравшись на вершину навозной кучи. А Брайан хочет, чтобы мы сошлись, как два каплуна. И уж если речь зашла о навозных кучах, я полностью поддерживаю Брайана. Когда мы заговорим о курицах, я начну колебаться. – Марк снова взглянул на часы. – Мне пора идти. – У двери он обернулся. – Не забудь передать ему то, что я сказал тебе. Мне нравится Брайан, и я не хочу вступать с ним в спор. Но если он снова будет корчить из себя христианина и милосердную душу…

– Бедный мальчик навеки потеряет твое уважение, – заключил Энтони.

– Шут! – крикнул Стейтс и, захлопнув с грохотом дверь, побежал вниз по лестнице.

Предоставленный самому себе, Энтони взял пятый том «Исторического словаря» и принялся читать статью Бейля о Спинозе.

Глава 11

8 декабря 1926 г.

«Condar intra MEUM latus![13] Вот единственное наше убежище». Энтони извлек лист бумаги из пишущей машинки, положил его в стопку других листов, скрепил их и стал перечитывать написанное. Глава одиннадцатая его «Основ социологии» была посвящена индивидуальности и его концепции личности. Он провел целый день, делая предварительные, еще не окончательно созревшие наброски. «Cogito, ergo sum[14], – прочел он. – А почему бы не сказать «Сасо, ergo sum[15]. Или «Eructo, ergo sum»[16]. Или, уж если без солипсизма, почему не «Futuo, ergo sumus»?[17] Пошлые вопросы. И все же что такое личность?»

«Мак-Таггарт¹ знает свою личность непосредственно, остальные знают ее по описаниям. Юм и Брэдли² вообще не имели понятия о ней и не верили в ее существование. Все это обыкновенное расщепление, воображаемые волосы лысого мужчины. Какое значение имеет то обстоятельство, что «личность» – это не более чем расхожее слово с общепринятым смыслом?