Олдос Хаксли – Двери восприятия. Рай и Ад. Вечная философия. Возвращение в дивный новый мир (страница 56)

Сомкни уста, хоть [тебе] и в помощь красноречие,

[Ничего] не говори, и Аллах лучше знает, что правильно[452].

Или же мать крикнет грудному младенцу: «Приди, я твоя мать, поторопись, дитятко!»

А ребенок ответит: «О мать, приведи доказательство, чтобы я успокоился твоим молоком»[453].

Подражать мудрым? Это значит упражняться в никчемных искусствах. Любить знание? Это значит привлекать к себе недоброжелателей. Когда все живое в мире принимает свою природу и судьбу, не имеет значения, существует или не существует в нем восемь названных здесь вещей. Когда же нет возможности принять свою природу и судьбу, тогда эти восемь ложных добродетелей опутывают людские сердца и ввергают мир в смуту, так что люди начинают чтить их и не хотят с ними расставаться. О, как обманут мир! Кто скажет, что люди одолели эти соблазны и избавились от них?[454]

Избавление от дилеммы Чжуан-цзы заключается лишь в пути, на котором обретаются любовь, покой и радость. Только те, кто обладает, пусть даже в малой степени, плодами Духа, могут убедить других, что духовная жизнь стоит попытки жить по этим правилам. Споры и предъявление доказательств почти бесполезны; во многих случаях они даже приносят несомненный вред. Разумеется, с этим положением трудно согласиться умным людям, способным к силлогизмам и саркастическим умозаключениям. Мильтон[455], несомненно, искренне верил, что трудится во имя истины, праведности и во славу Господню, разражаясь потоками ученой брани в адрес врагов своего любимого диктатора и своей любимой формы инакомыслия. На деле же он и другие спорщики шестнадцатого и семнадцатого веков наносили изрядный урон той истинной религии, за которую сражались – по разные стороны, но с равными знанием и изобретательностью, с равной несдержанностью в словах. Дальнейшие споры растянулись, изредка прерываясь на краткие промежутки благоразумия, на добрые две сотни лет: паписты спорили с антипапистами, протестанты – с другими протестантами, иезуиты – с квиетистами и янсенистами[456]. Когда страсти наконец улеглись, христианство (которое, как и любая другая религия, живет, лишь являя своим приверженцам плоды Духа) практически умерло; истинной религией большинства образованных европейцев сделалось националистическое идолопоклонничество. В восемнадцатом столетии этот переход к идолопоклонничеству казался (после жестокостей, сотворенных во имя христианства Валленштейном и Тилли[457]) переменой к лучшему. Произошло так потому, что правящие классы пришли к выводу: мол, ужасы религиозных войн не должны больше повториться, а политика силы должна приобрести некоторое благородство. Определенные признаки благородства можно было заметить в ходе наполеоновских войн и Крымской войны. Но Молох национализма упорно пожирал идеалы восемнадцатого века. В ходе Первой и Второй мировых войн мы стали свидетелями полного отсутствия былых сдерживающих факторов и самоограничений. Последствия политического идолопоклонничества проявились в полной мере, а сдерживающее влияние гуманистической чести, этикета и высшей религии полностью исчезло. Историческое христианство в результате междуусобной борьбы за формулировки, формы организации, деньги и власть завершило свое самоуничтожение, на которое столь трагически обрекло само себя из-за приверженности бренному.

Не заморочишь умеющего различать, особенно такого, Чьи сила различения и разум говорят ему о сокрытом[458]. Разум как наместник – когда приходит султан, Беспомощный наместник забивается в угол. Разум – тень Истинного, а Истинный – солнце[459].

Нерациональные создания не оглядываются на прошлое и не смотрят в будущее, они живут в вечности постоянного настоящего; благодатью и вдохновением животных являются инстинкты; животные никогда не испытывают искушения нарушить свою дхарму, или высший закон. Благодаря разуму и его инструменту – языку – человек (в своем обычном состоянии) живет с ностальгией по прошлому, со страхом перед настоящим и с надеждой на будущее; у него нет инстинктов, которые подсказывали бы, что следует делать; он должен в большей степени полагаться на ум, а не на вдохновение, ниспосланное божественной Природой Вещей; он пребывает в состоянии хронической гражданской войны между страстями и благоразумием и, на высшем уровне сознания и этической чувствительности, между самовлюбленностью и пробуждающейся духовностью. Но это «утомительное человеческое состояние» есть обязательная предпосылка просветления и освобождения. Человек должен жить во времени, дабы получить возможность проникнуть в вечность, уже не на животном, а на духовном уровне; он должен осознавать себя как отдельное «Я», дабы получить возможность возвыситься над личностью и самостью; должен по-настоящему сражаться со своим низшим «Я», чтобы стать тождественным тому высшему «Я» внутри него, которое родственно божественному He-Я; наконец он должен использовать свой разум для того, чтобы выйти за его пределы и обрести интеллектуальное видение Истины, непосредственное знание, объединяющее с божественной Основой. Разум и его плоды «не являются и не могут быть прямой дорогой к единению с Богом». Прямую дорогу пролагает рассудок в схоластическом значении этого слова или дух. По большому счету задача разума состоит в том, чтобы создать для преобразования в дух (посредством духа же) благоприятные внутренние и внешние условия. Разум – это светильник, с помощью которого ищется путь выхода за узкие пределы разума. Значит, можно допустить, что непоследовательное мышление выводит на прямой путь, ведущий к главной цели человечества. Но если, в своих гордыне и безумии, мы начинаем думать, будто вступили на прямой путь к божественной цели (а так поступали и поступают многие религиозные люди), или, отрицая само существование вечной цели, начинаем считать этот путь одновременно путем к прогрессу и вечно ускользающей во времени целью, то разум становится нашим врагом, источником духовной слепоты, нравственного зла и социальных катастроф. Никогда прежде разум не ценился столь высоко и не тренировался столь активно и полезно (в отдельных направлениях), как в наше время. Никогда прежде интеллектуальное видение и духовность не ценились так низко, а главная цель, прямым путем к которой они являются, не пребывала в таком забвении. Наблюдая развитие технологий, мы воображаем, что движемся вперед по всем направлениям, ибо во многом подчинили себе неодушевленную природу, убедили себя, что являемся полными хозяевами своей судьбы и повелителями своих душ; разум дал нам технологию и власть, и мы верим, вопреки всем признакам обратного, что нужно лишь становиться еще умнее, еще усерднее систематизировать наши знания, чтобы достичь спокойствия в обществе, мира между народами и личного счастья.

В замечательном романе У Чэн-эня имеется комичный и в то же время подлинно философский эпизод. Обезьяна (аллегорическое воплощение человеческой мудрости) попадает на небеса и устраивает там такой переполох, что для ее усмирения приходится звать самого Будду. В итоге случается вот такой разговор.

– Ну, тогда давай заключим пари, – предложил Будда, – если ты действительно обладаешь такими способностями, выпрыгни из ладони моей правой руки: сделаешь это – значит, выиграл; тогда можно будет прекратить эти ожесточенные сражения, и я попрошу Нефритового императора перебраться на жительство в Западную страну, а небесные чертоги уступить тебе. Если же ты не сможешь этого сделать, то в наказание должен будешь отправиться на землю и в течение многих кальп находиться там. Лишь после этого ты сможешь оспаривать свое право.

«Да этот Будда – настоящий дурак, – подумал с усмешкой Великий Мудрец. – Я могу прыгнуть на сто восемь тысяч ли, а его ладонь не больше одного чи. Как же я не смогу выпрыгнуть из его ладони?»

– А сможешь ли ты выполнить то, что обещаешь? – поспешил спросить он.

– Конечно смогу, – успокоил его Будда, и с этими словами вытянул вперед правую руку, раскрыв ладонь величиной с лист лотоса.

Великий Мудрец заложил свою палицу в ухо и, встряхнувшись всем телом, прыгнул как раз на середину ладони.

Затем, сотворив магическое заклинание, он устремился вперед и, как ему казалось, мчался словно луч света, проследить за полетом которого совершенно невозможно. А Будда, наблюдавший за ним оком разума, убедился в том, что стремительный полет Великого Мудреца подобен всего-навсего вращению колеса прядильного станка.

Между тем, стремясь вперед, Великий Мудрец вдруг увидел пять розовых столбов, вздымавшихся к небу.

«Ну, здесь конец мира, – подумал он. – Сейчас я могу вернуться к Будде и, рассказав об этих столбах, требовать свой выигрыш. Трон в Зале священного небосвода отныне принадлежит мне. Однако, – продолжал он думать, – не мешает оставить здесь надпись. Так легче будет добиться у Будды выполнения заключенного пари».

И, выдернув у себя волосок, он дунул на него и приказал: «Изменяйся!» Тотчас же волосок превратился в кисточку, густо смоченную тушью. И вот на центральном столбе Великий Мудрец сделал такую надпись: «Это место посетил Великий Мудрец, равный небу».

Водворив кисть на прежнее место, он из озорства помочился у основания первого столба. Проделав все это, он совершил прыжок и, снова очутившись на ладони у Будды, сказал: