Мораль вышесказанного очевидна. Всякий раз, когда мы слышим или читаем об «истине», нужно задавать себе вопрос, в каком из трех перечисленных значений применяется это слово сейчас. Благодаря такой простой предосторожности (а ее соблюдение есть подлинное проявление интеллектуальной честности) мы оградим себя от излишнего беспокойства и совершенно пустого смятения ума.
Желая поддразнить слепого, Будда игриво позволил словам слететь со своих золотых уст; небо и земля с тех пор густо поросли шиповником.
Не нужно к истине стремиться;
Воззренья лишь свои оставь.
Не следуй раздвоенья взглядам;
Старайся им не поддаваться.
Когда есть истина и ложь,
Сознание рассеянно и слабо.
Из одного проистекают оба,
Но даже за одно нельзя держаться.
Никогда истина не изрекалась Буддой, ибо ведал он, что каждому надлежит открыть ее внутри самого себя.
Знающий человек не имеет много знаний.
Многознающий не знает.
– Будда Татагата! – воскликнул Сунь У-кун громким голосом, когда они предстали перед престолом. – Нам пришлось перенести десятки тысяч страданий от злых дьяволов-мар, которые жалили нас своими ядовитыми жалами, прежде чем мы прибыли из восточных земель в твою обитель, чтобы ныне поклониться тебе. Ты удостоил нас своим вниманием и приказал выдать нам священные книги, чтобы мы распространили их в восточных землях, но твои ученики Ано и Цзяшэ ослушались тебя, потребовали от нас дары и, не получив ничего, пошли на преступление: они нарочно выдали нам книги с белыми листами без письменных знаков, которые нам не нужны…
Будда в ответ только рассмеялся.
– Не надо шуметь! – мягко сказал он. – О том, что они просили у вас подарки, я знаю… Впрочем, священные книги с белыми листами, без письменных знаков, как раз и есть самые что ни на есть настоящие и верные книги! Но так как в ваших восточных землях живые существа глупы и суеверны, они ничего не поймут в них. Вы сможете распространять книги только с письменными знаками[423].
Философы в самом деле умны, но жаждут мудрости;
Прочие же либо невежественны, либо незрелы!
В сжатом кулаке мнится им что-то, кроме воздуха,
В указующем персте видят они то, на что указывается.
На перст взирают так, словно это луна, и все усилия пропадают даром.
Нет… никакого Учения, которое бы Истинносущий воистину постиг как наивысшее Просветление.
Что главное в учении буддизма? Ты не поймешь, пока не овладеешь им.
Именно природа извечной, духовной Реальности составляет предмет Вечной Философии; но язык ее описания возник как следствие стремления описать явления, существующие во времени. Вот почему во всех формулировках присутствует доля парадоксальности. Природу Истины-Факта нельзя выразить посредством словесных символов, которые не вполне ей соответствуют. В лучшем случае о ней можно говорить намеками – в терминах non sequitur[428] и противоречий.
К этим неизбежным парадоксам некоторые духовные авторы намеренно и целенаправленно добавляли языковые аномалии – крепкие выражения, преувеличения, иронию или юмор, призванные шокировать читателя, вывести его из самодовольного спокойствия, этого первородного греха интеллекта. Такому второму типу парадоксов особенно привержены наставники даосизма и дзен-буддизма. Последние охотно прибегали к паралогическим и даже бессмысленным утверждениям для того, чтобы «силой захватить царство небесное». Желающих обрести совершенную жизнь поощряли к занятиям умозрительной медитацией над какими-нибудь полностью нелогичными фразами. В результате происходило reductio ad absurdum[429] всей сосредоточенной на личности и на мире системы умозрения, наблюдался внезапный прорыв из «рассудка» (цитируя философов-схоластов) в интуитивный интеллект, способный на подлинное проникновение в божественную Основу сущего. Нам подобный метод обучения кажется странным до эксцентричности, однако факт остается фактом – благодаря ему многие люди обрели окончательную метанойю[430], трансформацию сознания и характера.
Использование учителями дзен почти комических ситуаций для привлечения внимания к философским истинам, которые они считали наиболее важными, наглядно отражено в первом из процитированных выше отрывков. Нельзя всерьез верить, будто аватара проповедовала для того, чтобы разыграть человечество. Между тем автору высказывания удается вырвать нас из привычного спокойного восприятия доморощенной словесной вселенной, в котором мы проводим большую часть нашей жизни. Слова – не факты, во всяком случае, уж точно не первичный Факт. Если воспринимать их слишком серьезно, мы заблудимся в густых зарослях шиповника. С другой стороны, не уделяя им достаточного внимания, мы так и не узнаем, что существует путь, с которого можно сбиться, и цель, которой нужно достичь. Не проповедуй Благословенный, никто и никогда не обрел бы освобождения. Но в силу того, что человеческий разум и язык таковы, какие они есть, это необходимое и незаменимое проповедование сопряжено с многочисленными опасностями. Истории всех религий присуща важная общая черта; некоторые из сторонников этих учений просветляются и освобождаются, ибо решили реагировать соответствующим образом на слова, слетевшие с уст основателей этих религий; другие достигают частичного освобождения, реагируя лишь отчасти; третьи же вредят себе и своим собратьям, реагируя совершенно нелепо – они либо целиком игнорируют эти слова, либо, что бывает чаще, воспринимают их слишком серьезно и относятся к ним так, будто они тождественны Факту, о котором идет речь.
Незаменимость слов при явной их и неизбежной во многих случаях фатальности признается всеми приверженцами Вечной Философии. Так, Иисус говорил, что принес в этот мир кое-что похуже шипов, а именно – меч. Святой Павел проводил различие между буквой, которая убивает, и духом, который дает жизнь. На протяжении последующих столетий наставники христианской духовности считали необходимым снова и снова высказываться о животрепещущем, ибо тема не устаревала: homo loquax[431], говорящее животное, сохранял наивный восторг от своего главного достижения, оставаясь такой же беспомощной жертвой собственных слов, какой был во времена воздвижения Вавилонской башни. В последние годы появилось немало работ по семантике среди полноводного потока националистической, расовой и милитаристской пропаганды. Никогда ранее столько талантливых писателей не предупреждало человечество об опасности неправильно понятых слов – и никогда ранее политики не играли словами столь беззаботно, а общественность не воспринимала эти слова столь серьезно. Все это доказывает, что, меняя форму, старые проблемы сохраняют суть, они по-прежнему насущны, неотложны и, по всей видимости, неразрешимы.
Начинающий уже не может ни размышлять, ни рассуждать в воображении (как привык), как бы ни старался со своей стороны; потому что здесь Бог уже начинает сообщаться с ним не через чувство, как делал прежде посредством рассуждения, сочетавшего и разделявшего познания, но через чистый дух, в который не входит последовательное рассуждение[432].
Сухие и бесплодные рассуждения могут приподнять складки одеяния Истины, но не смогут обнажить ее чарующий лик.
О великолепное лицо, восхищаться которым не устанут все, кому дано его созерцать! Во всех лицах лицо лиц является прикровенно и загадочно, открыто же его не увидеть, пока мы не войдем, поднявшись выше всех лиц, в некое потаенное и заповедное молчание, где ничего не остается от знания и понятия лица. Этот мрак, это облако, этот сумрак или это незнание, в которые вступает ищущий Твое лицо, вырвавшись за пределы всякого знания и представления, есть предел, ниже которого Твое лицо можно видеть лишь прикровенно. Сам же мрак открывает, что в нем Твое лицо возвышается над всеми покровами[434].
Когда душа приходит в безымянную обитель, то там отдыхает она; где все вещи – Бог в Боге, там покоится она. Обитель души, которая есть Бог, безымянна[436].
Этим свойством – быть потайным и превосходить естественные способности человека – сие Божественное созерцание обладает не только потому, что оно сверхъестественно, но также постольку, поскольку оно есть путь, ведущий душу к совершенствам единения с Богом, каковые недоступны человеческому познанию, и посему они заставляют идти к ним в человеческом незнании и Божественном неведении[437].
Ни сейчас, ни потом не сможешь ты отыскать или познать Бога вовне себя или посредством каких-либо внешних способов, посредством чего-либо, кроме того, что Сам Господь являет. Ибо Бог, рай, ад, дьявол и плоть могут быть познаны в тебе или тобой лишь через их собственное существование и проявление в тебе. Всякое мнимое познание любого из перечисленного, лежащее за пределами сей самоочевидной разумности их рождения внутри тебя, сродни знанию слепца о свете, какового он никогда не видывал.
Ниже приводятся мнения выдающегося исследователя индуистских учений о джняне – освобождающем знании Брахмана, или божественная Основа.
Джняна – вечное, общее и необходимое знание, а не личное знание какого-то конкретного человека. Джняна – познание самого Атмана, погребенное под слоем авидьи («невежества»), неустранимое, но доступное для замутнения, недоказуемое в силу самоочевидности, не требующее доказательств, ибо оно само предоставляет всем доказательством основание возможности. Эти мысли созвучны тому «знанию», о котором рассуждал Экхарт, и учению Августина о Вечной Истине в душе – при всей своей бесспорности она выступает основой всякой уверенности и принадлежит не кому-то отдельному, а человеческой душе.
