Олдос Хаксли – Двери восприятия. Рай и Ад. Вечная философия. Возвращение в дивный новый мир (страница 40)

Мир есть отражение Бесконечной Красоты, но человек этого не видит. Мир есть Храм Величия, но человек о том не думает. Мир есть область Света и Покоя, но люди в нем беспрестанно гомонят. Мир есть Рай Божий. Человеку он больше принадлежит со времен грехопадения, чем до него. Мир есть обитель ангелов и Врата Небес. Когда Иаков очнулся от сна, то воскликнул: «Бог – здесь, а я того не ведал. Сколь жутко место сие! Это Дом Божий и Врата небес.

Прежде чем перейти к обсуждению способов, которыми возможно достичь как высот, так и полноты духовного знания, давайте вкратце обсудим опыт тех, кто удостоился привилегии «узреть Единого во всем сущем», но даже не попытался познать Бога в себе самом. Много любопытных подробностей на эту тему приводится в книге Бакка[310] «Космическое сознание». Нам же достаточно принять во внимание, что «космическое сознание» может проявляться как бы по собственной воле и что по природе своей оно соответствует, как выражаются католические богословы, «благодати». Кто-то вполне может быть осенен благодатью (например, иметь целительский дар или способность предугадывать будущее), но оставаться заклятым грешником, и для спасения благодать не является ни необходимым, ни достаточным условием. В лучшем случае те внезапные прорывы «космического сознания», которые описывает Бакк, представляют собой, по сути, своего рода призыв к дальнейшему приложению усилий ради достижения духовных высот и полноты внешнего знания. В подавляющем большинстве случаев такой призыв отвергается, а благодать превозносится за тот экстатический восторг, который она доставляет: человек ностальгически припоминает миг, когда у него открылся сей дар, и, будучи поэтом, создает красноречивый текст – примерами чему служат, скажем, великолепный отрывок из байроновского «Чайльд-Гарольда»[311], «Тинтернское аббатство»[312] и «Прелюдия» Вордсворта. Тут ни одно человеческое существо не может выносить безоговорочное суждение о других, но на основании биографических свидетельств все же можно, по крайней мере, предполагать, что вряд ли на самих Байрона или Вордсворта описанные ими богоявления оказали значительное воздействие; нет ни малейших доказательств того, что эти богоявления сколько-нибудь заметно сказались на характере обоих поэтов. По свидетельствам де Куинси, Китса и Хейдона[313], Вордсворт до конца своих дней проявлял безудержный эгоизм, а Байрон оставался восхитительно (и трагикомически) байроническим даже после того, как узрел Единого в сущем.

Любопытно, кстати, сравнить в этом отношении Вордсворта с другим великим почитателем природы, не чуждым литературы, – святым Бернардом. «Природа – лучший твой учитель!» – уверяет Вордсворт и продолжает:

Тебе о сущности добра И человечьем назначенье Расскажут вешние ветра, А не мудреные ученья[314].

Святой Бернард высказывался приблизительно в том же духе: «Все, мне известное о божественных науках и Святом Писании, почерпнул я от лесов и полей. Моими единственными наставниками были тополя и дубы». А в другом своем письме он призывал: «Внемли мужу сведущему – в лесах суждено тебе узнать больше, нежели из книг. Деревья и камни скажут многое в сравнении с тем, что изрекают уста ученого магистра». Посыл в обоих случаях выглядит почти одинаковым, но внутренний смысл того и другого заявлений совершенно разный. В августинской терминологии наслаждаться следует только Богом; твари не предмет для любования, их следует использовать – конечно, с любовью, состраданием и отстраненным восхищением, но и только – как средства обретения знания о том, чем нужно наслаждаться. Вордсворт, как и почти все обладавшие литературным даром поклонники Природы, воспевает именно наслаждение Божьими тварями, а не использование их для достижения духовных целей – использование, которое, как мы увидим далее, требует изрядной самодисциплины. Для Бернарда само собою разумеется, что его корреспонденты ревностно укрепляют эту самодисциплину и, любя Природу, которой внимают как наставнику, воспринимают ее как путь к Богу, а не как объект наслаждения, коим может быть только Бог. Красота цветов и пейзажа не просто восхищает человека, «бродящего, подобно одинокому облаку», по сельской местности, не просто служит приятным воспоминанием для того, кто, попив чаю, возлегает «на досуге или в раздумьях» на кушетку в библиотеке. Реакция на эти красоты должна быть более явной и целенаправленной. Древний буддистский автор говорит: «Братья мои, вот корни древесные и пустое место; так созерцайте же»[315]. Безусловно, мир принадлежит тем, кто этого заслуживает; цитируя Филона, «даже если кто не в состоянии предстать достойным в глазах создателя космоса, он должен попытаться сделать себя достойным самого космоса. Он должен превратиться из человека в природу космоса и стать, если уж на то пошло, малым космосом». Для людей, которые не заслуживают владения миром, либо кто недостоин своего творца (полностью разорвал связь с окружающим и отринул себя), либо достоин космоса (привнес порядок и меру единства в раздираемую противоречиями недисциплинированную человеческую личность; это несколько проще), – мир, с духовной точки зрения, будет крайне опасным местом.

Единство нирваны и сансары проистекает из природы вселенной, однако полностью осознать или непосредственно ощутить этот факт способны лишь те, кто достиг высокого уровня духовного развития. Когда обычные, заурядные, «невозрожденные» люди принимают этот факт на веру и действуют, исходя из него, они, получается, только навлекают на себя невзгоды. Жуткие примеры антиномианизма предупреждают нас о том, что может произойти, когда мужчины и женщины применяют на практике сугубо умозрительную, по-настоящему не осознанную теорию, что все есть Бог, а Бог есть все. Не менее угнетающей, чем проявления антиномианизма, представляется «целиком упорядоченная» жизнь добродетельных граждан, которые из всех сил стараются жить в святости, но на самом деле понятия не имеют, что такое жизнь подлинного святого. Доктор Оман в своей книге «Естественное и сверхъестественное» немало рассуждает о том, что «примириться с мимолетностью – значит узреть вечность», а в недавно опубликованной работе «Наука, религия и будущее» каноник Рэйвен[316] хвалит доктора Омана, которому удалось изложить принципы богословия, не содержащие неразрешимых противоречий между природой и благодатью, наукой и религией, вследствие чего мир ученого и мир богослова кажутся слитыми воедино. Все это вполне согласуется с даосизмом, дзен-буддизмом и такими христианскими поучениями, как Ama et fac quod vis[317] святого Августина и советом отца Лаллемана[318] теоцентричным созерцателям идти в мир и действовать, ибо истинное добро порождается только соответствующими поступками. Но ни доктор Оман, ни каноник Рэйвен не указывают достаточно четко, что ощутить непосредственно единство природы и благодати, нирваны и сансары, вечного исчезновения и самой вечности могут только те люди, которые выполнили определенные условия. Fac quod vis во временном мире, но уже после того, как обучился бесконечно трудному искусству всем разумом и сердцем любить Бога и ближнего, как себя самого. Тот, кто не овладел этим искусством, становится преступником, либо эксцентриком-антиномианистом, либо человеком, ведущим благонамеренную и добропорядочную жизнь, но не оставляющим себе времени разобраться в природе и в благодати. Евангелия недвусмысленно говорят о процессе, посредством которого – и только его одного – человек может обрести право жить в мире как в собственном доме: он должен полностью отказаться от самости, предаться абсолютному умерщвлению «Я». Сам Иисус в некий период Своей земной жизни как будто перенес суровые испытания – духом и телом. Сохранился рассказ о Его сорокадневном посте и словах, явно основанных на личном опыте, что определенных демонов может изгнать лишь тот, кто постится не менее усердно, чем молится[319]. (Кюре д'Арс, знаток чудес и телесных епитимий, познавший оные на личном опыте, уверен в наличии тесной связи между суровыми испытаниями плоти и способностью побудить сверхъестественные силы ответить на обращенную к ним мольбу.) Фарисеи корили Иисуса за то, что «ест и пьет», что «друг мытарям и грешникам»[320]; они то ли не знали, то ли пренебрегали тем фактом, что ранее новый пророк соперничал с Иоанном Крестителем в физическом укрощении плоти и упражнялся в укрощении духа, которое постоянно проповедовал. Образ жизни Иисуса фактически соответствовал образу жизни того идеального мудреца, чей путь прослеживается в картинах с десятью быками[321], столь популярных среди дзен-буддистов. Дикий бык, олицетворение «невозрожденной» самости, загоняется в ловушку, его вынуждают изменить направление движения, приручают и в конце концов превращают из черного в белого. Процесс обновления заходит настолько далеко, что на некий срок бык вообще исчезает, и на картине остается лишь полная луна, символизирующая Разум, Таковость, Основу. Впрочем, это еще не все. Затем пастух возвращается в мир людей, восседая на своем быке. Теперь он любит, причем так сильно, что отождествляет себя с божественным предметом любви, и потому волен творить все, что ему хочется: его желания отныне совпадают с желаниями мироздания. Сидя рядом с пьяницами и мясниками, он заодно с другими становится буддой. Он полностью примиряется с мимолетным и в результате этого примирения открывает вечное. Но обычные, заурядные, «невозрожденные» люди примиряются с мимолетным только тогда, когда потворствуют своим страстям, поддаются искушениям и получают от них удовольствие. Если сказать им, что мимолетное и вечное – одно и то же, и при этом немедленно не представить доказательства, такой шаг будет роковым, ибо на самом деле эти явления сходны между собой лишь для святого; история не знает случаев, чтобы святым становился тот, кто на заре своей деятельности вел себя так, словно мимолетность и вечность, природа и благодать совершенно различны и во многих отношениях несовместимы. Путь к духовности всегда узок, словно лезвие бритвы, и ведет между двумя пропастями. С одной стороны лежит опасность бегства от реальности, а с другой зияет опасность удовольствия от того, что надлежит использовать только в качестве инструментов или символов. Стихотворная подпись под последней из картинок о десяти быках гласит: