Олдос Хаксли – Бесы Лудена (страница 52)

(В последующих письмах Сюрен развил тему. По его мнению, Господь использует одержимость для очищения, которое предшествует озарению. «Господь весьма часто, по милости своей, позволяет дьяволу завладеть душою или вселить в человека навязчивую идею, если Его, Господа, замысел – вознесение этой души к вершинам святости». Бесы не могут подчинить волю и ввергнуть одержимого во грех. Сколько бы одержимый ни хулил Бога, сколько бы ни кричал о ненависти к Нему – это не пятнает душу. Наоборот, идет во благо, ибо, максимально униженный, человек чувствует то же самое, что чувствовал бы, если бы святотатствовал по своей воле. Такое унижение, такое страдание – это «горнило, где до самой сердцевины, до мозга костей, сгорает всякое себялюбие». Вдобавок Господь сам трудится над страждущей душой, и трудится «столь усердно, предпринимает усилия столь достойные восхищения, что всякий назовет душу, коей уделено Господне внимание, одним из чудеснейших созданий».)

В конце письма Сюрен просил д’Аттиши сохранить его откровения в секрете. «Кроме как исповеднику и вышестоящим духовным отцам, я никому не сознавался». Увы, напрасная просьба. Отец д’Аттиши предал письмо огласке. Его многократно переписали, копии разошлись по рукам, а через несколько месяцев письмо даже было напечатано отдельной брошюрой. Заодно с преступниками в розыске и шестиногими телятами отец Сюрен теперь развлекал невзыскательную публику.

Левиафан с Изакароном всегда были поблизости. Однако между атаками бесов на свое тело и ни на секунду не выпуская их из головы, Сюрен умудрялся выполнять свою миссию – наставлять на путь добродетели сестру Жанну. Если она бежала прочь – он настигал ее. Загнанная в угол, сестра Жанна ярилась – Сюрен не обращал внимания. Опустившись рядом с нею на колени, он молился за нее; сидя рядом с ней, он шепотом излагал духовную доктрину отца Лалемана – даром что сестра Жанна отвращала слух свой. «Внутреннее совершенство, смирение пред Святым Духом, очищение сердца, покорность Господней воле…» – повторял Сюрен. Бесы сестры Жанны корчились и хихикали. Но Сюрен не сдавался, даром что сам, в своем разуме, слышал рычание Левиафана и непристойности Изакарона – беса похоти.

Противостояли Сюрену не одни только бесы. Даже в часы прояснения рассудка – точнее, особенно в часы прояснения рассудка – мать-настоятельница испытывала к своему наставнику глубочайшую личную неприязнь. Во-первых, потому, что боялась его – боялась, как бы он не понял, кем она является на самом деле (на пятьдесят процентов лицедейкой, на пятьдесят процентов – нераскаявшейся грешницей, на сто процентов – истеричкой). Сама она это понимала в «светлые» периоды. Сюрен умолял ее довериться ему. Ответом бывали завывания адских исчадий – или заявления монахини, что сознаваться ей не в чем.

Отношения между бесноватой и ее экзорцистом осложнял тот факт, что на Пасхальной неделе сестру Жанну вдруг обуяло «крайне сильное и противозаконное влечение» к мужчине, которого она так боялась и ненавидела. Сознаться в этом было выше ее сил – Сюрен сам, после трехчасовой молитвы перед святым Распятием, упомянул «неподобные соблазны». «Если кто-нибудь когда-нибудь бывал по-настоящему ошарашен, это как раз я», – пишет сестра Жанна. Было уже поздно, Сюрен ушел, оставив свою подопечную переваривать случившееся. В конце концов она решила изменить не только свое поведение по отношению к Сюрену, но и весь стиль жизни. Решение приняла воля сестры Жанны, или, иначе, сознание. Подсознанием заведовали бесы, и у них имелся свой взгляд на ситуацию. Отныне, стоило сестре Жанне взяться за книгу, мозг отказывался воспринимать написанное. Если она начинала размышлять о Боге и предании Ему своей души – ее постигала кошмарная головная боль, вдобавок «путались мысли и наваливалась слабость». Против этих симптомов Сюрен предлагал одно средство – созерцательную молитву. Сестра Жанна согласилась попробовать. Бесы взбеленились. При первом упоминании о внутреннем совершенстве они заставили Жаннино тело биться в конвульсиях. Сюрен уложил одержимую на стол и накрепко привязал веревками, чтобы она и шевельнуться не могла. Затем преклонил колени и зашептал сестре Жанне на ухо, как надо молиться. «Своей темой я сделал обращение сердца к Господу и желание сердца всецело посвятить себя Ему. Я выделил три отправные точки и объяснил каждую вдохновенно и сообразно с состоянием матери-настоятельницы». Процедура повторялась каждый день. Опутанная веревками, словно готовая к хирургическому вмешательству, мать-настоятельница была в Господней воле. Она рвалась, она вопила; но сквозь шумы проникал голос человека, который желал ей только блага. Иногда Левиафан бросал терзать Жанну и принимался за Сюрена, лишая его дара речи. Одержимая исторгала дьявольский хохот. Но вскоре Сюрену удавалось справиться с бесом, и он продолжал молитву ровно с того места, на котором остановился.

Когда бесы впадали в особенный раж, Сюрен тянулся к серебряному ларцу с облаткой, кою и прикладывал к сердцу матери-настоятельницы либо к ее челу. Следовала конвульсия, а потом «мать-настоятельница бывала охвачена душевным трепетом, который указывал, что она полна любви к Господу; я между тем шептал ей на ухо речи, вдохновленные самим Господом. Она слушала очень внимательно, по всей вероятности, вспоминая свои прегрешения. Воздействие на ее сердце было столь мощно… что она обливалась слезами».

С сестрой Жанной происходила трансформация – но в контексте истерии, на сцене воображаемого театра. Восемь лет назад, будучи совсем молоденькой монахиней, сестра Жанна пыталась добиться расположения аббатисы – тогда она разыгрывала из себя святую Терезу номер два. Правда, повелась одна только старуха настоятельница. Добившись цели, то есть получив в свои руки всю обитель, сестра Жанна потеряла интерес к мистицизму. Затем, откуда ни возьмись, появилась эротическая фантазия, которую она нарекла Урбеном Грандье. Невроз прогрессировал, каноник Миньон помянул бесов, попробовал экзорцизм, дал сестре Жанне прочесть труд отца Михаэлиса о процессе над Жоффриди. Сестра Жанна прочла – и увидела себя королевой одержимых, и возжелала быть среди них первой во всем – в богохульстве, в звукоподражании свиньям, в сквернословии, в исполнении акробатических элементов. Разумеется, она знала: «все душевные недуги проистекали из ее нрава»; знала также, что «винить в сих недугах следует себя одну, но отнюдь не искать им посторонних причин». Под влиянием Михаэлиса и Миньона природные изъяны превратились в семерку бесов. И вот эти бесы зажили своей жизнью, сделались хозяевами сестры Жанны. Чтобы избавиться от них, придется сначала искоренить дурные привычки и стремления. А для этого, как внушал новый наставник, сестра Жанна должна молиться, открывая себя божественному Свету. Сюренов пыл оказался заразителен; сестру Жанну тронули его честность и тот факт, что, даже являя все симптомы собственной одержимости, отец Сюрен знал, о чем говорит. Наслушавшись Сюреновых речей, сестра Жанна и сама захотела приблизиться к Господу – но лучше бы придать процессу зрелищность, собрать большую аудиторию. Пусть сестрой Жанной восхищаются. Она была королевой бесноватых; теперь она станет святой – точнее, прослывет святой – таково было ее истинное желание. Пусть ее канонизируют здесь и сейчас, пусть приписывают ей способность творить чудеса, пусть ей молятся…

И сестра Жанна окунулась в новую роль с головой – совсем как в прежние свои роли. Начав с тридцатиминутной созерцательной молитвы, она быстро довела время до трех, а затем и до четырех часов в день, а чтобы тело ее сделалось готово к просветлению – подвергла себя целому ряду ограничений физического характера. Пуховую перину – прочь; отныне сестра Жанна спала практически на голых досках; пищу ее поливали вместо соуса полынным отваром; она носила власяницу и пояс, утыканный гвоздями; она бичевала себя минимум трижды в день, и порой (во всяком случае, так она пишет) – в сутки набегало целых семь часов бичевания. Сюрен, свято веривший в пользу хлыста, поощрял сестру Жанну к этой практике. Он заметил: бесы, хохотавшие надо всем, что связано с Церковью, испарялись уже через несколько минут хорошей порки. Вдобавок хлыст отлично годился и для излечения меланхолии. Кстати, и святая Тереза сделала подобное открытие. «Повторяю (ибо видела меланхоликов и имела с ними дело), что нет средства от меланхолии, кроме физического воздействия, причем годится любое… Если слов недостаточно, прибегайте к телесным наказаниям; если мягкие их формы не помогают, используйте формы жесткие». Может показаться несправедливым, добавляет святая, «наказывать слабую, беспомощную сестру, как если бы она была крепкого здоровья». Но, во-первых, помним: невротики причиняют огромный вред душам ближних. Более того, «я свято верую, что очень часто дурное исходит от духа, полагающего, будто ему все дозволено; от духа мятежного, который следует смирить… Сатана высматривает и намечает для себя души, обуянные этим недугом [меланхолией]. В наши дни она более распространена, нежели прежде; причину я вижу в том, что ныне всякое своенравие и потворство своим желаниям зовется меланхолией». Среди лиц, уверенных в абсолютной свободе воли и в изначальной порочности человека, такой способ обращения с невротиками считался очень эффективным. Вот интересно, сработал бы он сейчас? В отдельных случаях, пожалуй, да. Но для большинства (в теперешнем интеллектуальном климате) «проговаривание» дает лучшие результаты, нежели шоковая терапия, связанная с нанесением самому себе телесных повреждений.