Олдос Хаксли – Бесы Лудена (страница 44)

Только отзвучали последние слова вердикта, Лобардемон велел врачам Маннори и Фурно отправляться к узнику. Маннори успел первым, но, столь сконфуженный тем фактом, что Грандье ранее уличил его в махинациях с иглой, счел за лучшее ретироваться; пускай к экзекуции преступника готовит Фурно. По распоряжению судей, Грандье следовало обрить целиком – и лицо, и голову, и тело. Фурно, уверенный в невиновности Грандье, учтиво извинился перед ним за то, что обязан сотворить. И приступил к выполнению.

Грандье раздели донага. Бритва заскребла кожу. Несколько минут – и тело пастора стало гладким, точно у евнуха. Затем ему обкорнали густые смоляные кудри, а щетинистую голову намылили и обрили. Настала очередь мефистофельских усиков и бородки.

– Теперь – брови, – раздалось из дверного проема.

Оба, узник и врач, вздрогнули. Оказалось, явился Лобардемон собственной персоной. Фурно неохотно повиновался. Лицо, которое столь многие женщины находили неотразимым, превратилось в гротескную маску. Бывший красавец стал шутом.

– Отлично, – одобрил Лобардемон. – Превосходно! А теперь – ногти.

Фурно не понял.

– Ногти, – повторил Лобардемон. – Вырвите ему ногти.

На сей раз врач не повиновался. Лобардемон такого не ожидал. В чем, собственно, дело? Ведь Грандье – колдун, это доказано. Колдун или нет, он остается человеком, парировал Фурно. Лобардемон рассердился; впрочем, какими карами он ни грозил Фурно, тот оставался непоколебим. Посылать за новым врачом не было времени; пришлось Лобардемону удовольствоваться частичным уродованием своей жертвы.

В рубахе до пят, в стоптанных шлепанцах, Грандье свели с чердака, посадили в закрытую повозку и повлекли к залу суда. Луденцы и приезжие помчались впереди повозки, но попасть в зал удалось лишь немногим избранным – отцам города с женами и дочерьми да полудюжине зарекомендовавших себя верных кардиналистов из числа горожан попроще. Шуршали шелка, переливался на сгибах бархат, мерцали драгоценности, воздух сделался душным от мускуса и амбры. В полном облачении прошествовали отец Лактанс и отец Транквиль, начали со всем подобающим достоинством размахивать кропилами, распределяя капли святой воды на все, до чего могли дотянуться, бормоча те же слова, что повторяли на сеансах экзорцизма. Наконец отворилась дверь, и на пороге возник Грандье – в рубахе и шлепанцах, но в шапочке, которая прикрывала бритое темя, и в традиционной для католических священников биретте – четырехгранном головном уборе. На него также не пожалели святой воды. После окропления, под стражей, Грандье был проведен через весь зал и поставлен на колени перед судьями. Руки у него были связаны за спиной, поэтому он не мог обнажить голову. Один из писцов шагнул вперед, сорвал с Грандье и биретту, и шапочку, с отвращением швырнул то и другое на пол. При виде бледного, безволосого шута некоторые дамы истерически захихикали. Пристав призвал их к порядку. Писец надел очки, кашлянул и начал читать приговор – сначала полстраницы юридической тарабарщины, затем – длинное описание церемонии покаяния, которую следовало проделать осужденному. После церемонии должна была последовать смерть на костре; далее присутствующие услышали лирическое отступление насчет памятной доски, каковую доску непременно повесят в обители урсулинок: это обойдется в сто пятьдесят ливров, конфискованных, в числе прочего имущества, у преступника. Наконец, словно бы вспомнив о них, писец перечислил пытки (обычные в таких случаях, а также дополнительные), которые будут предварять сожжение. «Зачитано в сказанном городе Лудене августа восемнадцатого числа, 1634 года, и исполнено, – тут писец возвысил голос, – в тот же день».

Молчание воцарилось надолго. А затем Грандье обратился к судьям.

– Господа, – начал он медленно и отчетливо, – я призываю в свидетели Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого, и Пресвятую Деву – мою единую заступницу; я клянусь, что никогда не занимался колдовством, не вершил святотатства, а что касается чудес, из них мне известны лишь упомянутые в Священном Писании, по коему я и проповедовал. Я поклоняюсь Спасителю и молюсь о том, чтобы быть достойным крови Его, пролитой на кресте.

Грандье возвел глаза к небу; затем, через мгновение, опустил их и устремил взор на Лобардемона и тринадцатерых его присных. Тоном почти интимным, словно все эти люди были его ближайшими друзьями, Грандье сообщил, как ему страшно – ведь он может не достичь спасения, если его слабая перед болью плоть ввергнет душу в отчаяние (кое суть худший из грехов), а значит, и обречет душу на вечное проклятие. Ведь господа судьи не хотят уничтожить душу? В таком случае они, конечно, в своей великой милости согласятся несколько смягчить приговор в части телесной экзекуции?

Грандье выдержал паузу в несколько секунд, заскользил вопросительным взглядом от одного каменного лица к другому. Со скамьи, где сидели дамы, снова послышалось судорожное хихиканье. Вторично пастор осознал, что надежды для него нет – здесь, на земле; надежда в едином Боге, который всегда с ним, который его не оставит; надежда в Иисусе Христе, который будет с ним каждое мгновение.

После паузы Грандье заговорил о святых мучениках, что погибли за любовь к Богу и во славу Христа – кто на колесе, кто в огне, кто от меча, кто от множества стрел, кто в лапах хищных зверей. Нет, он, Урбен Грандье, не дерзает сравнивать себя с этими святыми; но, по крайней мере, он мог бы надеяться, что Господь в своем бесконечном милосердии позволит ему телесной мукой искупить все грехи суетной жизни.

Речь Грандье была столь проникновенна, а уготованная ему участь – столь кошмарна, что растрогались все присутствующие, кроме разве что самых давних и непримиримых врагов. Некоторые женщины, еще недавно хихикавшие над бритым шутом, теперь обливались слезами. Напрасно пристав требовал тишины. Рыдания слышались отовсюду, процесс стал неуправляемым. Лобардемон напрягся. Все шло не по плану. Лучше других осведомленный о невиновности Грандье в колдовстве, Лобардемон с ужасом понял: а все-таки этот пастор – колдун, самый настоящий колдун. Это подтвердили тринадцать судей на основании тысячи страниц сфабрикованных, бесполезных доказательств. Однозначно фальшивое, обвинение вдруг оказалось верным. По правилам Лобардемоновой игры, последние часы Грандье должен был бы провести в отчаянии; он должен был бы клясть предателя-дьявола, а заодно и Господа Бога, который посылает его в ад. А что делает этот мерзавец? Он ведет речи, которые пристали набожному католику; он являет собою трогательнейший образчик христианского смирения! Нет, это невыносимо. Что скажет Его высокопреосвященство, когда узнает: тщательно и долго готовившийся показательный процесс принес только один результат – зрители убедились в невиновности обвиняемого? Выход оставался только один. Лобардемон, будучи человеком действия, оправдал свою репутацию, распорядившись:

– Очистить зал от посторонних!

Приставы и лучники метнулись выполнять приказ. Несмотря на бурные протесты, знатных зрителей вместе с их дамами вывели вон, в коридор и залы ожидания. Двери заперли. В просторном, гулком зале остались только сам Грандье, его охрана, судьи, двое святых отцов и горстка официальных лиц города Лудена.

Лобардемон обратился непосредственно к узнику. Пусть признает свою вину, пусть выдаст имена сообщников. Только на таком условии судьи могут дать согласие на пересмотр приговора в пункте смягчения телесных наказаний.

Священник отвечал, что не может назвать никаких сообщников, ибо никогда не имел таковых, и не может сознаться в преступлениях, в коих неповинен…

Однако Лобардемону требовалось именно признание; не просто требовалось – было крайне необходимо. Иначе как посрамить скептиков, как заткнуть рты недовольным его действиями? Лобардемон резко сменил тактику. Суровый судия сделался мягким и даже ласковым, великодушно велел развязать Грандье руки, достал из кармана лист бумаги, обмакнул перо в чернила. Вот, пусть Грандье только поставит подпись – и не будет никаких пыток.

Согласно всем правилам, осужденному следовало буквально ухватиться за подобное предложение, купить себе немножко снисхождения. Марсельский колдун Жоффриди, например, подписал все бумаги, которые ему подсунули. А Грандье… Грандье в очередной раз отказался играть в игру Лобардемона.

– Вынужден просить прощения у вашей светлости, но…

– Только одна подпись, – сладко пел Лобардемон.

Грандье возразил: совесть ему не позволяет подтверждать заведомую ложь. Лобардемон заклинал и умолял одуматься ради своей же пользы, избавить собственную несчастную плоть от лишних страданий, спасти грешную душу, обмануть дьявола и возвратиться к Богу, которого Грандье столь сильно оскорбил.

По записям отца Транквиля, Лобардемон даже прослезился во время своей патетической речи. Сомневаться в Транквилевой правдивости у нас нет причин. Известно, что палач кардинала был скор на слезу. Свидетели последних часов маркиза де Сен-Мара и Франсуа Огюста де Ту пишут о крокодиловых слезах, кои Лобардемон проливал над юношами, приговоренными им к смерти. Но в случае с Грандье слезы не подействовали – так же, как не подействовали угрозы. Грандье ни в какую не желал подписывать ложное признание. Впрочем, для Лактанса и Транквиля это было очередным доказательством вины. Уж конечно, уста священнику-колдуну замкнул сам Люцифер; он же ожесточил сердце, сделав его непроницаемым для раскаяния.