Олан Красиков – Слишком много Кощеев (страница 1)
Олан Красиков
Слишком много Кощеев
Слишком много Кощеев.
Глава 1
А причина всему – бабкины сказки. Если бы в детстве Ферапонт не наслушался бы разных сказок от своей бабки, по слухам, большой мастерицы сказки сказывать, да лапшу по ушам развешивать, так и не верил бы потом в разные небылицы, не придумывал бы и сам разных несуразиц и не встревал бы в разные тёмные истории. И, самое главное, не затаскивал бы в эти истории меня, беззастенчиво пользуясь нашими с ним приятельскими отношениями и моим вечным неистребимым любопытством, совмещённым с исключительной доверчивостью.
Значит, сидел я на брёвнышке как-то днём возле тихой и мелкой речушки с поэтичным названием Тараканиха и размышлял о странностях природной стихии. Спокойно так сидел, сох на солнце и даже не ругался ни разу на эту самую стихию. Хотя имел на это полное право. Право было, а настроения ругаться не было. За речкой все никак не мог успокоиться потревоженный стихией лес, время от времени с шумом падали на землю обломанные сучья деревьев. Прямо передо мной вдоль размытого бережка, заваленного всяким мусором, бежал мутный поток стремительно мелеющей Тараканихи.
Всего лишь пару часов назад на том самом месте, где я сидел, высились целые хоромы. Ну, может и не хоромы, но уж точно терем. Хотя может быть и не терем. В общем, баня здесь стояла. Да какая баня! Песня, а не баня, звонкая, душистая, с мыльной, с парилкой и предбанником, где стоял специальный тёсаный стол для освежающих напитков, а по стенам висели пучки душистых трав годных для запаривания что в чай, что в парную. Да что говорить. Не было ещё в наших краях таких справных бань, недаром заезжий купец Штрюхель давал за неё с правом самовывоза аж пятьсот рублев на ассигнации, что было, конечно, чистым оскорблением. Получивши решительный отказ, он в сердцах наговорил много разных слов, за что и был притоплен в реке Тараканихе. И лишь мелкость речушки спасла его от тяжких последствий. Так он с мокрой мордой и отбыл восвояси. Но все это уже как два часа ушло в прошлое. А два часа назад в разгар весёлого солнечного дня с запада наползла на голубое небо тёмная мрачная туча, поднялся ветер, и посыпались крупные капли дождя. Я как раз решил воспользоваться солнечной погодой и занялся хозяйственными делами. Вытащил из избы для проветривания постельное барахло, разложил его на солнышке, а тут сверху пошла мокрость. Только я успел затащить постели в избушку, как ветер завыл на немыслимой ноте, порыв ветра смел со стола посуду. И пришлось бежать под дождь, ловя разлетевшиеся миски. Миски я поймал, да только, взглянув вниз в сторону речки, так и застыл под секущим дождём. Вдоль реки Тараканихи двигался смерч. С треском выкорчёвывались кусты черёмухи, закручивались в спираль гибкие ивы, и ворох содранных листьев кружился в воздухе. Смерч поравнялся с баней и внезапно вильнул в её сторону. В середине смерча почудилось мне чьё-то злое ухмыляющееся лицо, смерч загудел огромным рассерженным шмелём, снёс крышу с бани и с хохотом полетел дальше. А следом за смерчем по внезапно вспухшей речке пришёл огромный водяной вал и, слизнув остов бани, унёс в грязной пене тщательно вышкуренные бревна.
И как только невесть откуда взявшаяся волна ушла вниз по течению, разбрасывая по пути измочаленные бревна сруба, так сразу и закончился дождь, туча убежала на восток, и снова засверкало солнце. Осталось от всей бани только одно сиротливое брёвнышко, вот на нем я и сидел, созерцая в печали окружающую меня помятую природу. И наблюдаемая мной картина как-то мне не занравилась, я даже немного взгрустнул. Но, как говорил в прошлую субботу поп Абакум : «И в минуту горшей скорбности и беспросветия, явится тебе добрый ангел, дабы словом своим осветить тебе душу твою, погрязшую в пагубности и неверии, но возвестит тебе он весть благую». Ангела в тот день я так и не дождался, он, на моё несчастье, наверное, то ли запил, то ли заблудился, и вместо него явился ко мне Ферапонт. Явление его было в тот день необычайно скромным, и совсем непохожим на его обычные шумные появления с громогласными цветистыми заявлениями, заразительным весельем и его всегдашним предложением: « А не пойти ли нам поразвеяться на все четыре стороны». И тут же предлагался целый набор разных способов этого самого развеянья. И все, как на подбор, весьма подозрительного, с точки зрения закона, свойства. Справиться с этим напором удавалось крайне редко, и приходилось соглашаться на самое, казалось, безобидное предложение, которое впоследствии на поверку оказывалось совсем даже не безобидным, а вовсе даже рискованным делом, после завершения которого, я, в очередной раз, зарекался иметь какие- либо общие дела с Ферапонтом. Как я уже говорил, появился он тихо, словно из ниоткуда, неторопливо прошёлся вдоль размытого берега, рассматривая растерзанный, растрёпанный лес, укоризненно покачал головой, поднял с земли обломанную ветку и молча сел рядом со мной на брёвнышко. Я тогда, глядя, как он сосредоточенно счищает веткой с сапога налипшую грязь, с благодарностью подумал, что вот мол, даже его проняло это неслыханное бедствие. Что вот он пришёл и сидит сочувственно вместе со мной без всяких вздорных мыслей и без лишних разговоров и разделяет со мной мою тихую печаль. Это уже много после я понял, что он тогда уже был до ушей наполнен бурлящим варевом из старых бабкиных сказок и странностей происходящего и просто боялся делать резкие движения, чтобы не расплескать ту мысль, что вызревала тогда внутри него. А молчал он потому, что моё мнение его совсем не интересовало, потому как сам я уже был использован в его мысленном супе на вроде то ли овоща, то ли какого фрукта, а у овощей, ведь как водится, никто никогда и не спрашивает, нравится ли им бултыхаться в супе или нет. Их дело покорно вариться и не булькать. А я, как впоследствии оказалось, и не булькал.
Закончив отскрёбывать грязь, Ферапонт повертел ногой, придирчиво оглядывая сапог, отбросил в сторону ветку и решительно поднялся с брёвнышка.
– Собирайся, Ваня. Пойдём-ка, догоним того гада, что сотворил тут такое, да поговорим с ним по душам.
И так он это весомо и убедительно сказал, и главное так точно, прямо в соответствии моим потаённым желаниям, что моё замороженное от горя сердце сразу потеплело и оттаяло. И я ему сразу и безоговорочно поверил. Ну и, понятно, не булькал.
Встал я с брёвнышка, да и пошёл к себе в избушку. Собрал в рюкзак одежонку покрепче, пропитание на три дня, топор, снасти, новомодный спальник с подстилкой, чтобы спать в тепле даже на сырой земле, складной дождевик, запас патронов, то да се и рюкзак плотно так заполнился. И ведь ничего вроде лишнего не берёшь, а он всегда заполняется, хоть на два дня рассчитываешь, хоть на две недели. Есть в этом какая-то специальная рюкзаковая тайна, неподвластная владельцу этого самого рюкзака. Вот сторонним людям, тем, почему-то все как раз ясно. Они почему-то все понимают и всегда готовы посоветовать, что лишнего из рюкзака следует вытащить, а что в него дополнительно крайне необходимого доложить. И ладно бы они были просто готовы советовать, но при этом гордо молчали, так ведь нет, обязательно тянет их разболтать все сокровенные рюкзаковые тайны, словно клещами за их длинный язык тянут. И такое вещают, что просто диву даёшься, и сразу хочется посоветовать тому мастеру, что клещами орудует, не тянуть за язык попусту, а разом-то его и вырвать, чтобы наступила, наконец, долгожданная тишина и посторонний знаток застыл бы таки в гордом молчании. Но сейчас посторонних в избе и её окрестностях не было, Ферапонт, понятно, не считался посторонним, да и по укладке рюкзака никогда с советами не лез, поэтому упаковался я в своё удовольствие, взяв все, что положено, но в меру. Мера, впрочем, оказалась достаточно увесистой, но, взвалив её на плечи, решил я, что мне она вполне впору. А потому, вышедши из избы, прикрыл дверь за собой и подпёр её палочкой, надел на голову картуз и снял с колышка, вбитого в стену, своё любимое ружьецо тульского производства.
Ферапонт, уже полностью снаряжённый в дорогу, одобрительно кивнул мне, с уважением поглядел на произведение тульских мастеровых оружейников и уверенно пошёл по тропинке протоптанной зверями и человеками вдоль реки Тараканихи. И ничего удивительного мне в том не показалось, ни уверенность его, ни уважительность. Как же ему было не уважать это ружьецо, коли, оно полгода назад дало ему целых пятнадцать минут чистого времени, пока палило, правда, при моем посредстве, в наседавших на нас купеческих охранников и подтянувшихся для их помощи полицейских чинов во главе с самим Иваном Порфирьевичем Шабалкиным. А это, я вам скажу, совсем даже не шутейное дело. Участковый пристав Иван Порфирьевич человек очень даже серьёзный и известный всем не только во вверенном ему участке, но и во всем стане. Пустой пальбой его, понятно, не испугать, но и на рожон при беглом обстреле, который я производил, он тоже не полез. А так, я пострелял, в меня постреляли. Патроны у меня закончились, я и отошёл на заранее подготовленные позиции. Убежал, короче говоря, прихватив с собой сумку, в которую предусмотрительно и сбрасывал стреляные гильзы. Пристально углядеть меня никто не смог, потому как порохового дыма там было достаточно много, одежда на мне была самая обыкновенная, лицо я замотал шарфом, а бегаю я быстро. Да и калоши с сапог я в удобном месте снял и прервал тем самым цепочку следов, по которым меня, кинулись, было искать. Искали, конечно, как не искать, да так и не нашли.