Олан Красиков – Истории Мага. Гибель Соттома и Гемерра (страница 6)
Маг помедлил и окрасил событие золотым оттенком изменения судьбы. Золото расплылось и засверкало. Но через несколько ударов сердца сквозь блеск золота пробились алые краски смертельной опасности и запеклись на золотом фоне тремя пятнами трех оттенков пурпура. Оттенок, означающий опасность со стороны волшебников Хараппи и оттенок, означающий опасность со стороны Магриба, были знакомы Магу. А вот третий оттенок Маг видел впервые, и откуда могла исходить угроза, ему было неизвестно.
Глава 3
Второй день калас с гордым названием Око Посейдона двигался на восток, не теряя из виду линию берега по правому борту. Ровный западный ветер наполнял огромный прямоугольный парус и калас скользил по волнам, оставляя за кормой вспененный след. Довольные гребцы каласа, этого более объемистого подобия триаконтора, вольно сидели вдоль бортов в тени тентов из циновок и наслаждались спокойной жизнью. Лишь время от времени начальник гребцов – гортатор отдавал короткую резкую команду. И гребцы рассаживались по скамьям, освобождали от стопоров задранные вверх весла и начинали слаженно грести, отрабатывая оговоренную плату. Владелец каласа Никомедас пережидал жаркую пору дня в помещении под кормовой палубой каласа, вполне полагаясь на кормчего, управляющего на палубе спаренными рулевыми веслами.
Когда жара наконец спадала, Никомедас выходил из кормового помещения, где хранился наиболее ценный товар – деревянные ящики с белой хартой, белым папирусом, секрет изготовления которого был известен только магрибским мудрецам. Сопровождаемый слугой, несшим кувшин с вином, Никомедас неторопливо совершал обход судна. Поднявшись на кормовую палубу, он оглядывал линию берега в синеватой дымке, довольно щурился на наполненный парус и, перекинувшись фразами с кормчим, спускался по лестнице вниз, проходил мимо деловито суетящихся матросов, управляющих парусом по команде кормчего. Неторопливо миновал кринолин – площадку гребцов, на которой гребцы мерно вспарывали волнующуюся плоть моря длинными веслами под ритмичные удары гортатора по гулкому барабану. Подойдя к носовой палубе, Никомедас привычно проверил запоры кладовой с товаром, занимающей половину носового помещения и поднялся по наклонному трапу наверх, на палубу, где было установлено его кресло под тентом.
Вторая кладовая пустовала, и в ней пришлось разместить трех пассажиров, принятых на борт «Ока Посейдона» в вызывающем суеверный трепет гнезде магрибцев, что внушало вначале большие опасения. Но пассажиры оплатили проезд честными монетами, да и ссориться с магрибцами, настоятельно советующими взять пассажиров, было Никомедасу не с руки. Пассажиры оказались совершенно безобидными людьми – не пьющий вина лекарь со своим слугой и философ Софос из Афин, который, по его словам, изучает варваров и познает знания варваров за пределами эллинского мира. Занятие само по себе пустое и бессмысленное. Никомедас пожил на этом свете немало, многое повидал и понимал, что варварские знания хороши для варваров, а для эллинов хороши свои, исконные знания. Папирус не растет в Афинах, поэтому какой смысл знать, как из тростника делать библиос – листы папируса, пригодные для записей. Да и само знание дорого обойдется любопытствующему – в Египте его могут за излишнюю любознательность бросить в Нил на корм крокодилам. А что могут сотворить в Магрибе, про то лучше вообще не знать. У варваров надо дешево покупать то, что у них есть в избытке, отвозить другим варварам, у которых этого нет, продавать товар дорого и закупать их дешевый товар, чтобы продать третьим варварам. А вырученное золото следует хранить у четвертых варваров, дающих под него хороший процент. И вот когда накопится достаточное количество золота, можно будет осесть на берегу. Купить небольшое поместье с виноградником и жить в свое удовольствие. Только покупать следует не в самой Греции, где земля и рабы стоят дорого, а разных царств и республик слишком много и мира между ними нет. Никомедас давно решил купить поместье в колониальном полисе, где и земли предостаточно, и рабы дешевы, и виноград сладок. Софос, хоть и считал себя великим философом, в жизни понимал мало, зато любил поговорить. Эта его потребность поговорить вносила разнообразие в размеренную жизнь на каласе и развлекала Никомедаса с командой, которой при таком ровном попутном ветре не приходилось особо напрягаться. В качестве оппонента Софос выбрал для себя молчаливого лекаря, который с почтением выслушивал пространные речи философа и по окончании их всегда соглашался с оратором, что способствовало еще большему вдохновению Софоса. Слуга лекаря, как и положено хорошему слуге, сидел в сторонке и в ожидании приказов лекаря вырезал из кусков дерева коротким острым ножом маленькие забавные фигурки.
– Магрибские мудрецы, – вещал Софос, – да, их темная слава возможно заслужена. Возможно. Я говорил с ними о философии, ибо только посредством нее можно верно познать окружающий мир, составить стройную гармоничную систему знаний и, опираясь на эту систему, преобразовывать мир в соответствии со своими желаниями и возможностями, сообразуясь, разумеется, с волей богов. Но я не услышал ответа. Возможно, его и нет у них, нет понятия философии, а есть лишь случайный набор тайных знаний, подаренных им их богами или приобретенных за многие годы варварской жизни. Они твердят об удаче, словно ничего другого в мире не существует. Но что есть удача? Произвол судьбы, прихоть богов? Или все же это напряжение воли, мужество, осознанное разумное здравомыслие, трезвый и проницательный расчет в поступках? – Софос требовательно воззрился на лекаря, сидящего на тростниковой циновке, брошенной на палубу, но тот лишь растерянно развел руками.
Софос прошелся по палубе, выдерживая паузу и почувствовав, что интерес слушателей достиг пика, продолжил:
– Удача это, прежде всего, разум. Годами Эллинский мир развивался в тисках косного варварского окружения. Накапливал мудрость, развивал философию, взращивал как благоуханный цветок культуру, пестовал точные науки и воспитывал в своих гражданах мужество, отвагу и чистоту помыслов. Ветхие границы варварства, сжимающие нас, не выдержали натиска нашего общего разума и рухнули. Мы неудержимой лавиной выплеснулись на восток, и впереди нас шел лучший из эллинов – Александр, царь Македонии, победитель Персии и владыка Ойкумены. Но разве удача помогала ему в походах и битвах? Если бы он был баловень удачи и любимчик судьбы, то враги бы стелились у его ног, а он бы в праздничных одеждах ехал на победоносной колеснице, забрасываемый цветами. Но не так было. Его забрасывали стрелами, и он пробивался в иссеченных доспехах сквозь ряды врагов, добиваясь победы полным напряжением своих мышц, побеждая врага и мечом и разумом, и щедро оплачивал победы своим потом и своей кровью. Разве боги посылали ему слабых врагов? В битве при Гавгамелах царь Дарий нанес ему удар копьем в бедро, но и сам был поражен мечом Александра. И если бы телохранители не умчали раненого Дария с поля битвы, то уже в тот день свершилась бы его гибель. В Согдиане, дикий скиф выстрелил из лука, пробил стрелой длиной в два локтя доспехи Александра, и железный наконечник остался в теле Александра. В Индии, боевые слоны чуть не растоптали армию Александра, а царь Пор на боевом слоне вступил в схватку с Александром и нанес ему рану, но был повержен могучей рукой Александра и был пленен им. Царство Пора потеряло царя и признало власть и первенство Эллады, но великодушный победитель оценил мужество индийского царя и вернул ему его владения. Но разве удача была тому причиной? Разве удача сопутствовала Пору в его поражении и возврате величия? Нет, не удача была тому причиной, но прирожденное благородство царя Александра, величие души, взлелеянное в нем его учителем, философом Аристотелем, здравосмыслие данное ему богами позволили совершить такой беспримерный поступок и привлечь в друзья бывшего противника, сраженного не столько силой оружия, сколько доблестью и милосердием!
Софос принял чашу с вином, преподнесенную ему слугой по знаку Никомедаса и с достоинством поклонился.
" Действительно, величайшее великодушие, достойное легендарного героя. Положить в бою треть армии, как мне тут вещает этот знаток истории, и благородно отказавшись воспользоваться победой, гордо удалиться восвоясии", – подумал восхищенно улыбающийся Маг, – "интересно, а что вообще царь небольшой Македонии забыл в Индии и для чего тогда приходил в столь отдаленный от него край? Захотел подраться с боевыми слонами или омыть свои сандалии в Хиндийском океане? Надо будет как-нибудь спросить хиндийских мантиков, знают ли они, что их завоевывал какой-то там царь из далекой неведомой Македонии? Или им об этом никто не удосужился сообщить, и эта новость прошла мимо них?"
Когда внезапно гибнет огромная империя, образуется пустота. Пустые безжизненные пространства, провалы в знаниях, гигантские сооружения, которыми никто не может и не знает, как пользоваться. И отголоски событий, про которые еще помнят, не имеют авторства, потому что уже нет той страны, которая совершала эти события. И еще есть дальние провинции, на отшибе империи, пусть не слишком развитые, но не задетые общей катастрофой. Они и становятся наследниками древней истории, перешивая ее на свой манер, приписывая себе героические подвиги совершенные великой империей и, растягивая свою еще невеликую и невзрачную историю на эпохальную, блистательную историю погибшей империи. И сразу все события, до этого невзрачные и серые, начинают расцвечиваться яркими красками, становиться совсем иными, более благородными, величественными и наполненными глубоким смыслом. Если раньше вершиной доблести эллинов считалась история о разрушении своего же собственного города-колонии объединенными силами всей Греции после многих лет безуспешной осады, то теперь внезапно, все меняется. Войско Македонии за то же время успевает без существенных потерь завоевать весь известный Греции мир, преодолевая огромные пространства, переправляясь через реки, переваливая через непроходимые горы, штурмуя неприступные крепости и побеждая многочисленных врагов, невзирая ни на ограниченность мобилизационных ресурсов Македонии, ни на отсутствие надежного тылового обеспечения, ни на растянутость коммуникаций. Если бы в Греции знали об окружающем мире больше, то, несомненно, и история битв и побед царя Александра была бы значительнее, завоевания оказались бы более обширными, а деяния более героическими.