Ol Nau – Таинственный хутор (страница 1)

Ол Нау

Таинственный хутор

Глава 1. Дом на краю пашни

Яркое сияние висело в бездне, окружённое густой тьмой. На фоне мрака открывался небольшой, словно вырезанный, овал голубого неба планеты, в который лился свет солнца. По этой голубизне медленно проплывали лёгкие, перистые облака, похожие на оборванные перья. Следуя за сияющими лучами, взгляд словно проваливался сквозь небо – и оказывался на земле.

На этом крошечном клочке мира стоял одноэтажный деревянный дом, сруб из тёмных, смолистых брёвен, размером примерно три на пять метров. Крыша была крыта соломой, под ней – дощатый чердак с низким свесом. В торце дома, под коньком крыши, было небольшое окно, глядящее на лужайку с густой, живой зелёной травой.

Чуть поодаль от лужайки находился небольшой, будто вырытый руками человека, прямоугольный пруд с зеленоватой, мутноватой водой. Рядом с ним, со стороны дома, стояла удобная, грубоватая лавка из неструганых досок, тяжёлая, надёжная, как будто на века вросшая в землю.

Передняя часть дома смотрела на лужайку: слева – входная дверь, справа от неё – ещё одно окно. От двери к пруду вдоль всего дома тянулась протоптанная тропинка, вдавленная в землю частыми шагами. На этой лужайке, почти у угла дома, у его торца, стоял крепкий деревянный стол – широкая столешница на толстой крестовине. По обеим сторонам стола располагались деревянные лавки, поставленные перпендикулярно к дому: удобный уголок, чтобы сидеть, есть, говорить, глядя то на дом, то на поле.

За лужайкой сразу начиналось вспаханное поле: коричневая земля лежала ровными полосами без каких-либо посадок. Всё пространство – поле, пруд, дом – было окружено лесополосой: невысокими берёзками с остатками жёлтой листвы, редкой, шуршащей на ветру. Было тихо, только где-то вдалеке кричала невидимая птица.

Возле дома появился мужик. Он вышел будто бы ниоткуда, как будто только что сошёл с тропы. На нём была серая фуфайка, стёганая, с чуть залоснившимися от постоянной носки рукавами, широкие серые штаны, заправленные в резиновые, широкие сапоги. На голове – вязаная шапка бело‑чёрно‑бежевых тонов с помпоном, немного съехавшая набок. Лицо у него было деревенское, простое, с редкой щетиной, с прищуренными глазами – человек, привыкший работать на земле и не задавать лишних вопросов.

В руках он держал проволоку, которая тянулась откуда-то с чердака дома, исчезая в щели между досками. Он аккуратно вставлял эту проволоку в длинную изолирующую трубку, с какой‑то хозяйской сосредоточенностью, будто это было очень важным делом.

С дальней стороны дома, со стороны входа, по тропинке к нему подошёл невысокий мужчина. На нём была коричнево‑жёлтая вязаная шапка с рисунком‑снежинкой и помпоном. Его лицо, обветренное, с крупными порами, загорело‑красное, как у любителя выпить, было припухшим. На нём – серая рубашка, поверх – фуфайка, штаны, резиновые сапоги, как у местных.

Он остановился, глядя на проволоку, и спросил, слегка напрягая голос, будто между шуткой и претензией:

– А что это ты делаешь с кабелем?

Хозяин дома, не отрываясь от дела, буркнул:

– Хочу поправить‑подремонтировать, а то барахлит что‑то.

Знакомый фыркнул, покачав головой:

– Я‑то думал, что ты не хотел его брать и ещё не решил, как использовать.

Хозяин, наконец, посмотрел на него:

– Да не, мне такая рухлядь дома даром не нужна, чтоб ломалась постоянно, а я её чинил без конца. Не, не нужна она мне. Здесь пристрою к телевизору.

Пришлый, оживившись, шагнул ближе, в его голосе прозвучала жадноватая нотка:

– Ну тебе не нужна, а мне может пригодиться. Давай сюда – себе поставлю.

Толя – так звали хозяина – поморщился:

– Ты мне денег заплати, а то я отремонтировал – уже всё работает, а ты забрать просто так хочешь. Нет уж.

Знакомый скривился, глядя на Толю с укором, почти с обидой:

– Ты жмот, Толян. Такие, как ты, всю малину портят. Ни хрена с тебя пользы нет – только себе в дом тащишь, а другим не даёшь ничего.

Толя сощурился, усмехнулся без веселья:

– Это же кому я чего давать должен? Не тебе ли? Да ты первый пропьёшь всё, а потом по округе будешь бегать – клянчить, у кого что на халяву забрать, чтоб снова продать и выпить.

Знакомый вскинул голову, растопырив руки вверх, почти театрально:

– Экий ты, Толя, на чужих людей наговаривать. Сам не знаешь, чего мелешь, а важничаешь тут.

Он запрокинул голову выше:

– Я, может, таких кабелей с десяток найду и продам, а тебе ни одного не дам – шиш тебе, – показывал он фигу.

Хозяин нахмурился, но голос у него оставался сдержанным:

– Иди отсюда. Раз такой умный – на чужое добро зарится, а потом ещё и гадости говорит, если отказали.

Толя с силой скручивал провода между собой, пальцы – грубые, но ловкие:

– Иди, иди, не останавливайся.

Собеседник развернулся на тропинке и, шаркая сапогами, побрёл в обратную сторону. Он ещё раз оглянулся – на дом, на Толю, на лужайку с прудом – и, ничего не сказав, пошёл дальше, удаляясь от хутора, растворяясь между берёзками.

Тишина снова опустилась на этот странный островок недалеко от вспаханной земли.

Глава 2. Бугры на пашне

Яркое сияние вновь окружено тьмой. На фоне темноты – тот же кусок голубого неба планеты, на который льётся свет светила. По голубизне неба плывут те же перистые облака, погружаются в глубину, и, следуя за лучами, снова оказываешься на земле.

На этом же пятачке земли стоит одноэтажный дом – тот самый сруб из тёмного бревна, три на пять метров. Крыша покрыта соломой, дощатый чердак чуть свисает над стенами. Небольшое окно в торце снова глядит на лужайку, на которой трава зелёная, пружинистая, как ковёр. Чуть поодаль – тот же прямоугольный пруд с зеленоватой водой, неподвижной, словно застеклённой. Рядом, со стороны дома, всё так же стоит грубая деревянная лавка.

Передняя часть дома – всё та же: слева входная дверь, поодаль – протоптанная тропинка вдоль дома к пруду. Возле угла дома – крепкий деревянный стол и две лавки, перпендикулярные дому. За лужайкой – перепаханное поле земли, чёрно‑коричневой, жирной, без каких‑либо посадок. Всё окружено цепочкой невысоких берёз с пожухлой жёлтой листвой.

На краю лужайки, у границы пахотного поля, на земле лежат палки, доски, сваленные в беспорядочную кучу – остатки каких‑то работ: может, для сарая, может, приготовленные под что‑то, но так и оставленные. Рядом по пашне ездит трактор‑бульдозер, разравнивая почву. Земля в округе насыщенного коричневого цвета, плотная, тяжёлая, и трактор на фоне лесополосы ездит то в одну, то в другую сторону, выравнивая площадку, оставляя за собой широкие гусеничные следы.

В кабине бульдозера сидит мужчина в бежевой вязаной шапке с коричневыми снежинками. На нём стёганая красная куртка, чуть раздутые от ватина рукава, тёмно‑синие джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Руки у него жилистые, пальцы крепко сжимают рычаги. Он умело нажимает педали и тянет рычаги, и тяжёлый бульдозер послушно ездит туда‑сюда по полю, шевеля земляные бугры, словно под ними что‑то шевелится в ответ.

Бульдозерист ворчит себе под нос, перекрикивая рёв мотора:

– Ровняю, ровняю, а толку никакого. Всё буграми ходит, будто это место перерыли лопатами, будто чего искали – может, клад какой…

Он недовольно щурится, глядя перед собой сквозь стекло:

– Пусть бы лучше делом занимались, а не раскопки тут устраивали, непонятно зачем.

Мужчина вновь и вновь ездит по буграм коричневой земли, разравнивая их, но они словно неохотно поддаются. Где‑то издалека он слышит, как ему кричит мужик:

– Заканчивай работу – обед уже! Мы тебя заждались. Один ты тут упахался. Мы уже давно за столом сидим, тебя ждём.

Мужик на другом краю поля, со стороны хутора, в коричневой с красным вязаной шапке, в штанах и резиновых сапогах тёмно‑серого цвета, машет рукой.

Бульдозерист, помахав в ответ, глушит мотор, слазит с трактора и по кочкам сухой жухлой травы побрёл в направлении деревянного сруба.

Там, через тропинку от дома, стоит знакомый деревянный стол с двумя лавками. За столом уже сидят двое. Один – в жёлтой фуфайке, в вязаной шапке бордового цвета со снежинками и помпоном, в чёрных штанах и резиновых сапогах. Лицо его красноватое от ветра и работы, но глаза добродушные. Рядом с ним – мужик в расстёгнутой фуфайке и шапке‑ушанке, у которой уши торчат в разные стороны. Под расстёгнутой фуфайкой виден бордово‑коричневый свитер крупной вязки; на груди – крупные жёлтоватые снежинки. Ноги, штаны, сапоги – такие же, как у остальных: серые штаны, резиновые сапоги.

Перед ними на столе – большие миски с супом, пар поднимается в прохладном воздухе, рядом – толстые ломти белого хлеба.

– Ну и где его черти носят? – недовольно бросил мужик в ушанке, поглядывая в сторону пахоты.

– Да кто ж знал, что здесь столько работы, – ответил мужик в жёлтой фуфайке, не поднимая головы от миски.

Тот, в ушанке, повернулся к полю, махнув рукой:

– Ты приглядись, – он развернулся, указывая рукой на поле, – тут всё буграми: работы – непочатый край, делать – не переделать. Вот Коля и старается выровнять площадку, а то потом претензий будет вагон, что мы плохо работу сделали – не доделали. Так заплатят меньше, скажут: «Нам ещё пришлось нанимать, чтобы вашу работу сделать».

Двое мужчин сидели за столом, ели суп из двух больших мисок. Разговор оборвался, уступив место чавканью и стуку ложек – они уплетали за обе щёки горячую похлёбку.