Октав Мирбо – Дневник горничной (страница 25)
Я почти плакала, читая это письмо, и чувствуя, что г. Жан совершенно отошел от меня, и что мне нечего рассчитывать на него… ни на него, и ни на кого другого в свете!.. Он ни слова не говорит о той, которая заменила ему меня… Ах! я ее себе представляю; представляю их обоих в хорошо знакомой мне комнатке, целующимися, ласкающими друг друга… Бегают вдвоем, как когда-то мы с ним вместе, по публичным балам и театрам… Я представляю его себе, в светлом пальто, вернувшегося из города, растратившего деньги, говорящего ей, как он часто говорил мне: «одолжи мне свои драгоценности и часики, чтобы заложить!» Если только его новое положение политического деятеля и роялистского конспиратора не сделало его настолько честолюбивым, что он променял интриги людской на интриги в салонах? До этого он непременно дойдет…
Действительно ли я сама виновата во всем, что со мной случается? Может быть!.. И все-таки мне кажется, что какой-то рок, над которым я не властна, тяготел над всем моим существованием, не позволяя мне уживаться долее полугода на одном месте… Если меня не прогоняли господа, то я уходила сама, выведенная из терпения. Как это ни смешно и ни грустно… но я всегда «куда-то» стремилась, жила безумной надеждой на эти химерические «куда-то», которые я облекала ореолом поэзии, призрачным миражем «прекрасного далека»… Особенно после моего пребывания в Ульгате, подле несчастного г. Жоржа… во мне осталось какое-то беспокойное чувство… какое-то тоскливое стремление подняться до недосягаемых для меня мыслей и чувств… Мне кажется, что это чересчур внезапное, чересчур короткое знакомство с миром, которого лучше бы мне совсем не знать, не будучи в состоянии узнать его, как следует, — оказало на меня пагубное влияние… Ах! как обманчивы пути к неизвестному! Идешь, идешь, и все ни с места… Смотришь на этот туманный горизонт вдали… что-то розовое, голубое, светлое и ясное, как мечта… Хорошо должно быть там… Приближаешься… Ничего нет… песок, камни, унылые голые бугры… и ничего больше. А над песком, над камнями, над буграми, — серое небо, мрачное, мутное, небо, где день меркнет от печали, и свет от копоти… Ничего нет… Ничего такого, что влекло сюда… Впрочем, я и сама не знаю, чего мне надо, как и не знаю, что я такое из себя представляю… Прислуга — не есть нормальное, общественное существо… Это что-то нелепое, составленное из обрывков и кусочков, которые не могут ни соединиться, ни разорваться… Это даже что-то еще худшее, какой-то чудовищный человеческий ублюдок. Он уже не принадлежит народу, из которого вышел, ни тем более буржуазии среди которой живет и к которой льнет. Он утратил первобытную силу и широкую душу народа, от которого ушел. У буржуазии он позаимствовал
Ничего здесь не случается… никогда ничего… И я не могу с этим свыкнуться. Труднее всего выносить мне эту окаменелость, это однообразие… Хотелось бы уехать отсюда… Уехать?.. Но куда, как?.. Не знаю и остаюсь!..
Барыня нисколько не меняется: все такая же недоверчивая, педантичная, сухая… никогда ни одного порыва, ни одного непосредственного движения, ни одного проблеска веселья на окаменелом лице…
Барин ведет обычный образ жизни, и по некоторым данным я имею основание думать, что он мстит мне за мою суровость, хотя месть его не опасна… После завтрака, он одевает высокие сапоги, берет ружье и отправляется на охоту; в сумерки возвращается, разоблачается без моей помощи, и в девять часов ложится спать… Он все такой же увалень, комичный и безличный… Толстеет… Как могут богатые люди вести такую скупую жизнь?.. Иногда я спрашиваю себя относительно барина?.. На что бы он мне был нужен?.. Денег у него нет; удовольствия тоже вряд ли от него много… Разве только, что барыня не ревнива!..
Ужаснее всего в этом доме, это тишина… Я совершенно не могу к ней привыкнуть… И все же, несмотря на это, я привыкаю ходить на цыпочках, «летать по воздуху», как говорит Жозеф… Часто, среди мрачных стен этих темных коридоров, я кажусь сама себе каким-то призраком, привидением… Я задыхаюсь здесь… И все же живу!..
Единственное мое развлечение, это отправляться в воскресенье, после обедни, к г же Гуэн, содержательнице бакалейной лавки. Чувство гадливости отталкивает меня от нее, но скука пересиливает, и я иду…
Там, по крайней мере, встречаются, собирается народ… Сплетничают, гогочут, шумят, потягивая стаканчики смородинной… Все-таки какая-то иллюзия жизни… И время проходит… Прошлое воскресенье я не встретила там одной постоянной посетительницы с крысиной мордочкой и гноящимися глазами… Осведомляюсь…
— Ничего… пустяки… — отвечает бакалейщица тоном, которому она старается придать оттенок таинственности…
— Значит, она больна?..
— Да… но это сущий пустяк… Через два дня уже ничего не будет…
И мадемуазель Роза смотрит на меня испытующим взглядом, точно говоря:
— А! Видите! Это женщина очень опытная…
Как раз сегодня, у бакалейщицы, мне сообщили, что накануне охотники нашли в Районском лесу, под кучей ежевики и сухих листьев, чудовищно изнасилованный труп девочки… Говорят, что это дочь железнодорожного сторожа… В местечке ее звали маленькой Кларой… Немножко глупенькая, но милая, скромная девочка… Двенадцати лет ей еще не было. Славная находка, подумайте, для такого местечка… где каждую неделю пережевываются одни и те же сплетни… Теперь языки нашли себе пищу…
По словам Розы, всегда лучше осведомленной всех других, малютку Клару нашли с распоротым животом; из отверстия, проделанного поясом, вытекли внутренности… На затылке и горле явственно отпечатлелись следы пальцев душителя… Ее несчастные недоразвившиеся члены представляли одну сплошную опухшую рану, точно над ними орудовало — по выражению Розы — огромное топорище дровосека… На измятой стоптанной траве еще виднелось место совершения преступления… Случилось это, должно-быть, по меньшей мере неделю тому назад, потому что труп уж успел основательно разложиться…
Несмотря на ужас, внушаемый преступлением, я отлично вижу, что для большинства этих тварей, факт изнасилования и связанные с ним гнусные представления, не то чтобы прощались, но в значительной степени извиняются тем… что дело имеет любовную подкладку… При этом приплетают целую кучу вещей… припоминают, что маленькая Клара весь день проводила в лесу… Весной, она собирала ландыши, анемоны, жонкили и делала букетики, которые затем продавала в городе дамам; также собирала сморчки и носила их по воскресеньям на рынок… Летом наступала пора всевозможных грибов и… летних цветов… Но, в это время, когда нечего было собирать, что могла она делать в лесу?..
Одна из присутствующих глубокомысленно замечает:
— Почему отец не обеспокоился исчезновением дочки? Может это он сам устроил?..
На что другая отвечает не менее глубокомысленно:
— Ну, слушайте, если бы он это сам устроил… ему незачем было заводить ее в лес…
Мадемуазель Роза подает голос:
— Все это очень подозрительно!.. Я…
С таинственным и многозначительным видом, она продолжает пониженным голосом, точно делает секретное сообщение:
— Я… ничего не знаю… ничего не берусь утверждать… Но…
И испытывает наше любопытство на этом «но»…
— Что такое?.. что? — слышится со всех сторон и шеи вытягиваются, рты раскрываются…
— Но… я бы не удивилась… если бы это оказался…
Мы притаили дыхание…
— Господин Ланлэр… вот… если хотите, моя мысль… — заканчивает она, с злобным, подлым выражением…
Некоторые протестуют… другие воздерживаются… Я настаиваю, что г. Ланлэр неспособен на такое преступление, и восклицаю:
— Он… Господи Иисусе? Ах! бедняга… он бы наверняка этого не посмел…
Но Роза, с еще большей злобой, настаивает:
— Неспособен?.. Та… та… та… А маленькая Жезюро? А крошка Дужер? Припоминаете? Неспособен?..
— Это не одно и то же… Это не то же самое…
При всей своей ненависти к барину, они все-таки не решаются, подобно Розе, формально обвинять его в убийстве… Что он берет девчонок, которые на это идут?.. Бог мой! это еще ничего… Но чтобы он их убивал?..
Это невероятно… Роза спорит до бешенства… Изо рта у нее летит слюна, она стучит по столу своими жирными руками… и кричит до хрипоты:
— Раз я вам говорю, что да, да… Значит я в этом уверена, как вы думаете…
Г-жа Гуэн, пребывающая в задумчивости, наконец заявляет своим глухим голосом:
— Ах! Господи, барышни… эти вещи… никогда не узнаешь… Что касается маленькой Жезюро, уверяю вас… это счастливая случайность, что он ее не убил…