Оксана Заугольная – Шёпот берёз (страница 6)

Над головой, за таким теперь далёким краем твёрдой земли, показалась фигура Катуна. Видно его было отчётливо. Призрак вернулся и теперь стоял за плечом мужика.

– Помоги, Катун! – Жмых воздел руки. Понял, что с каждым новым движением трясина засасывает его ещё глубже, и заверещал от страха: – Помоги мне!

– А ты помог, – голос Катуна был спокойным и ровным, – когда она приходила к тебе за помощью? Ты ведь так и не узнал её. Забыл.

– Помоги же!

– Забыл, как в Словыневку пришла молодая женщина, бежавшая из родной деревни, которую сжёг враг? Как просилась к тебе на постой? Как ты согласился, приютил, а после силой её взял? В ту же ночь ушла она от тебя. Не выдержала стыда, вошла в лес и сунула голову в рогатину, что покрепче.

– Помоги мне! – Жмых чувствовал, как его всё сильнее тянет на дно. Как вонючая вода подбирается вверх, грозясь укрыть собой уже плечи.

– Долго же я тебя разыскивал… Нашёл, да всё подобраться не мог, чтобы с глазу на глаз остаться. Хотел пришибить, когда работал на тебя, да только не дали бы мне совершить задуманное. Скрутили бы, а на суде кому больше поверят? Пришлому или своему? Сегодня уж думал при всех зарубить топором, и плевать на всё, да только любимая сама захотела месть довершить. И клад искать ты отправился не просто так, а потому что страх тебя взял, когда минувшей зимой чуть не помер, когда впервые смерть постучалась к тебе. Оттого и решил церковь выстроить. Не у старых, так у нового Бога прощения вымолить.

– Прости… – Вода дошла до подбородка. Годимир задрал голову, уставился на сияющего белым огнём призрака. Сияние стало мутным: глаза подёрнулись ряской и тиной. Жмых задержал дыхание, чувствуя, как в груди разрастается огненный вихрь, избавиться от которого можно было, только сделав вдох…

Катун молча смотрел на пузыри воздуха, быстро появляющиеся на поверхности воды. Наконец исчезли и они. Всё исчезло. Почти как тогда, когда, вернувшись из военного похода, нашёл на месте своей деревни пепелище. Долго он разыскивал свою пропавшую любимую, пока однажды ночью та не явилась к нему и не поведала свою историю. И теперь, когда месть свершилась…

– Ванечка… Идём, мой хороший, я тебя до деревни выведу.

– Нечего мне в ней более делать. Тошно без тебя, Ланушка. Одной жаждой мести я сердце питал, заставлял биться. А теперь смысла жить не вижу.

Сияющая женщина проплыла в сторону. Обернулась, посмотрела на него:

– И о другой не думал?

– Не нужен мне никто. Нет никого на всём белом свете милее и краше тебя.

– Тогда иди ко мне, родненький…

Тихий плеск болотной воды совсем скоро сменился звуками лопающихся пузырей. А затем вновь наступила тишина, которая навек укрыла в себе память о двух людях и навсегда соединила души, измученные болью разлуки.

Рина Солнцева

Сестрицы

– Да ты сбеги, и всё, они не узнают, – со смешком молвила Груня, но Ариша замотала головой, потупила взор. Знала, что кто-то из сельских донесёт матушке и отцу, что водила дочка их хороводы, песни распевала. А должна дома быть, как велено.

Но ведь в поле выйти с песней сейчас на благо – Семик пришёл. Бабы да девки выходят в поля, хороводят посолонь, трапезничают, доносятся голоса чистые до самого неба – добро призывают. Чтоб колосились хлеба, чтоб золотило солнце тугие, налитые жизнью зёрна. И раньше Марфа всегда брала с собой Аришу на хороводье, а после него и на вечёрку. Наплясавшись, горло сорвав, лузгали семечки, сидя на чьей-то лавке, косточки перетирали сельским. У кого соседка без мужа понесла, у кого корова ни с того ни с сего пала (а то, знать, заслужил человек, абы у кого горести не случаются, видать, и сам чего плохого кому пожелал, а то и сделал). Ничто не укроется от пытливых очей да ушей, не скрыть тайны.

И горько оттого становилось Арише, как думала о сегодняшней вечёрке. Одно дело, когда о чужих злые языки судачат (сама Ариша сплетни распускать не любила, а вот послушать могла – чего только люд не намыслит, на какие только глупости не горазд!). Совсем другое – когда о родном человеке втихаря думки додумывают и небылицы перемалывают.

Вроде и хотелось ей надеть платье красивое, подпоясаться вышитым пояском, бусы в два ряда чтоб. Ленту смагардовую в косу вплести – и не покрасоваться перед кем-то, для себя бы. Выйти в поле с другими девицами, руки к солнцу вскинуть… Но ещё с утра крепко наказала мать: «Дома сиди. Не вздумай даже глазком поглядеть…» Сильно материно слово. Ариша покорно кивнула, промолчала. И вот пока на пороге не появилась Груня, так и не думала сбежать. Другая девка, коль что не по ней, так бы и сделала: подумаешь, потом отец за косу оттаскает, а мать бусы-ленты под замок спрячет. Коль замуж девку выдать захочет, так обратно всё и выдаст в срок. Но Арина так поступить не могла.

И заклубились мысли, завертелись склизкими ледяными змейками: пойдут девки ввечеру на лавке сидеть, начнут гутарить о товарках, соседках, сплетни вить, что кружево… А в Семик какие сплетни быть могут? Всё про страшное. Про водяных да домовиков, кто что слышал из деревень соседних, от родни близкой и дальней. То к соседке пастень ходил по ночам душить да всё молчал, коль и спрашивали – к добру аль худу… То видели над болотом, что за погостом, огни зеленоватые, блуждающие – души то ходят неупокоенные, к себе зовут путников…

О колдовстве тёмном, ведьмах да знахарках. Но хоть судачат дурное и жуткое, да сами же и бегают те девки кто погадать, кто парня пригожего приворожить, кто хворобу снять. О себе, конечно, болтать не станут: одно дело бегать к знахарке за травками, чирьи вывести, лихоманку исцелить. Другое – волосок с головы любимого ведьме тащить, след от сапога в грязи ножом вырезать. За это уже можно и самой ведьмой прослыть, а потом от такой славы не отмоешься. Начнут на всю семью косо поглядывать, обходить десятой дорогой. Оттого больше про чужих баяли, из других сёл и деревень. Вон, слыхали, девка одна увидала, как колдун на шабаш летел, так и заблажила головой, совсем плохая стала. Видится он ей теперь в воде и зеркалах, морит её взором пламенным. Потому не пялься ввечеру и по ночам на небо, мало ли, какая нечисть там пролетать будет по делам своим диавольским.

А ещё про заложных покойников. Оно-то вроде смерть всегда рядом ходит, мало какая семья дитя шебутное или болезное не схоронила – то лошадь лягнула, то продуло по стуже январской, то отравился кто съестным негодным. Только коли умер кто смертью насильственной, странной аль в пору ненастную – в ночь Купала, седмицу Русальную, – так уж точно упырём станет, покою потом родным не даст, пока не изведёт. Оттого девки ввечеру балакать будут, что слыхали, как мужика бревном придавило на сплаве, так потом ходил он под окна родные, пока могилу не разрыли да кол не вбили в грудь…

Или ещё жуть какую.

Знала Ариша, что и про Марфу не смолчат.

Только промелькнуло то в голове, так вышла на крыльцо мать. Зыркнула на Груню, та мигом испарилась, только мелькнула пшеничная коса за забором. Груня у родителей старшая, уже после неё народились братцы – крикливые, заполошные. Что горошины, из стручка упавшие: так и скачут по всему селу, будто не трое их, а с десяток. Оттого и дела нет родителям её, где дочка да с кем, лишь бы за малыми приглядывала. А вот Ариша у матери с отцом одна. Осталась.

– Я всё слыхала, уж только позарься… – начала мать, но Ариша отвернулась, подхватила спуд.

– Не позарюсь. За водой схожу, как обещала. Ворочусь скоро, – выпалила, пряча взгляд.

Уж очень не хотелось выслушивать ей материны наставления. Вчера уже обсудили – сидит Арина весь день дома, в поле не пойдёт хоровод водить, на вечёрку – тоже. Пусть что хотят болтают, скажет потом мать, что заболела дочка, слегла. Даже утром на погост не взяла мать Арину с собой, хоть и просилась та, умоляла.

– Коль услышу, что Грунька тебя с панталыку сбивает, так больше на порог не пущу. И до матери её дойду, чтоб знала, что дочка её к греху тебя склоняет. Её бы саму под замок, а то шатается невесть где.

Последние слова донеслись уже издалека: Ариша шла быстро. Улица была почти пуста: вдалеке резвились ребятишки, играли в городки. Скоро, как начнутся празднества в поле, и они не упустят оказии полюбоваться на сестриц, что примутся плясать, воздевая руки к небу, играть да качаться на качелях. Детей не берут – это ведь не для потехи, это чтобы хлеб рос и вызревал. Придёт и их черёд призывать силу природную, чтить знания, что предки оставили нам в мудрости своей. А сейчас им только и остаётся, что втихаря сесть на краю поля аль в подлеске, подглядывать да в кулачок прыскать со смеху. Но только для виду прыскают – на деле же зависть берёт мальцов, что без них гуляют.

Рухнуло ведро в колодец, всхлипнула вода. Ариша вытащила его, ощущая дрожь в руках, – и с чего бы это, подумаешь. Вроде не тяжесть. Но запекло в глазах, перехватило дыхание. Поставила ведро на землю – напиться бы, пересохло в горле.

Наклонившись над спудом, Ариша протянула руки к прозрачной, едва видимой поверхности воды. И отшатнулась, еле сдержав крик.

На неё смотрела сестра.

Сначала ей почудилось, что то её лицо, искажённое водным движением, да как не узнать облик родной? Светлы косы, очи сини. Темноволоса Ариша, зелены у неё глаза – совсем не её это отражение. Губы обескровлены, личико узкое. Не Аринино румяное, налитое. Глядела сестра печально, а вдруг губы разомкнула, будто что сказать пожелала… И тут же пропала.