Оксана Ююкина – Убийца - дворецкий (страница 3)

Лика выходит, на мгновение задерживаясь в свете дверного проема. Ее взгляд скользит по мне, быстрый и всевидящий. Она молча кивает и уходит бесшумной тенью по коридору.

– Входи, Доминик, – раздается из кабинета голос Старейшины. – Не стой на пороге.

Конечно. Наставник, как и обычно, все знает, все видит. Его кабинет – воплощение упорядоченного хаоса: тысячи книг, схем, чертежей. Воздух плотный, пропитанный ароматом старой бумаги, кожи и кофе. Старейшина сидит за массивным столом, его пальцы сложены домиком.

– Ты казался несколько отстраненным сегодня вечером, – говорит он, не как начальник, а как старый наставник. – Вопросы есть?

– Нет, Старейшина. Все ясно. Просто… собираюсь с мыслями.

Он смотрит на меня, и его взгляд, всегда такой проницательный, сегодня кажется особенно тяжелым.

– Этот конкурс – не просто испытание навыков, Доминик. Я ищу не управляющего, а преемника. Того, кто поймет, что истинный порядок – это не застывшая форма, а живой процесс. Порой для сохранения гармонии нужно нарушить правило. Ты это знаешь.

– Да.

Именно так я и поступил с тем самым аристократом.

– Она интересная, не правда ли? – вдруг спрашивает Старейшина, глядя куда-то мимо меня. – Лика Теренси. Совершенно новый подход. Не отягощена… традициями в их догматическом понимании.

Во мне что-то замирает. Он редко так откровенно комментирует кого-либо из стажеров, особенно впервые прибывших на конкурс.

– Она наблюдательна.

– Слишком наблюдательна, – поправляет Старейшина, и в его глазах мелькает нечто такое, что я не могу расшифровать. То ли одобрение, то ли тревога. – Порой взгляд со стороны видит то, что мы, выросшие внутри системы, уже не замечаем. Спящие трещины в фундаменте.

Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд. Воздух в кабинете кажется внезапно густым.

– Иди отдыхай, Доминик. Завтра тебе понадобятся силы. Помни, я верю в тебя. Но верю и в силу перемен.

– Спокойной ночи, Старейшина.

Я выхожу из кабинета, и дверь с тихим щелчком закрывается за спиной. Коридор поглощает своей безмолвной идеальной геометрией. Но привычное успокоение не приходит. Я возвращаюсь в свою комнату, совершаю вечерний ритуал: раскладываю одежду, проверяю безупречность покрытий. Все на своих местах. Все под контролем.

Но слова Старейшины висят в тишине, как натянутая струна.

Спящие трещины в фундаменте.

Он говорил об острове? Или… обо мне? Вопросы и мысли крутятся в голове, мешая наслаждаться привычным ритмом подготовки ко сну. Раздражает. Даже освежающий душ не приносит свободы и легкости мыслям. Я гашу свет и ложусь на идеально заправленную кровать, глядя в темноту на идеально подстриженную крону дерева во дворе. Предвкушение завтрашнего дня теперь окрашено в новые тона. Меня ждет проверка на прочность всего, во что я верил. И где-то в этом каменном лабиринте бродит та самая «трещина» – с парой серых, слишком внимательных глаз, – которую мой учитель, кажется, считает не угрозой, а… решением.

Снаружи доносится мерный, гипнотический шум прибоя. Идеальный ритм, который сегодня звучит как отсчет. Отсчет до начала конца… или начала чего-то совершенно нового.

Дворецкий третий. Утро мертвого Старейшины

Утро на острове начинается не с пения птиц, а с первым лучом солнца, упавшего под расчетным углом на парадный вход замка. Я уже на ногах, завершаю утренний ритуал. Каждое движение выверено, каждая складка на одежде подчинена закону прямого угла. Предвкушение сегодня имеет металлический привкус. Оно острое, как лезвие бритвы, и холодное, как полированный гранит. Сегодня начинается главное.

Тишину разрывает крик. Не просто испуганный возглас, а леденящий душу вопль, искаженный настоящим, животным ужасом. Он режет идеальную акустику коридоров, как нож – натянутый шелк. Мое тело приходит в движение раньше, чем сознание. Дверь распахивается, и я выхожу в коридор. Из других комнат появляются взволнованные, не до конца проснувшиеся лица. Крик доносится из конца галереи, вероятно из кабинета Старейшины. Я иду туда быстрым, размеренным шагом, обгоняя замерших в нерешительности дворецких.

Дверь в кабинет наставника приоткрыта, а в проеме, прислонившись к дверному косяку, стоит его помощница Марта. Ее лицо белое, как известняк стен, рот приоткрыт в беззвучном стоне, а глаза выдают шок. Она дрожит, мелко и беспомощно.

Я мягко, но решительно отодвигаю ее в сторону, сразу же отворачивая от того, что происходит внутри, и переступаю порог. Воздух в кабинете неподвижен. Он пахнет все тем же старым пергаментом, кофе и чем-то новым, чуждым, сладковато-тяжелым. Старейшина сидит в кресле за массивным дубовым столом. Его поза кажется неестественной для такого часа: голова склонена набок, будто он уснул над развернутым чертежом, но восковая бледность кожи, синеватый оттенок губ и полное, абсолютное отсутствие движения говорят о другом.

Окружающие замирают в дверях, толпясь и шепчась. Я подхожу ближе, игнорируя их. Пальцы находят точку на холодной, одеревеневшей шее наставника, будто ножа в груди недостаточно. Пульса нет. Только безжизненный мрамор под кожей. Я оборачиваюсь к собравшимся. Их глаза, полные ужаса и непонимания, устремлены на меня. В них читается вопрос, паника, зарождающийся хаос. И я делаю то, что должен: становлюсь тем, кто наведет порядок.

– Он мертв, – голос звучит громко, ровно, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба. В нем нет эмоций, только констатация. – Всем успокоиться и никому не покидать замок!

Шепот стихает. Моя команда и уверенный тон действуют безотказно. Они привыкли подчиняться авторитету, а в отсутствие Старейшины их взгляды автоматически ищут главного. Находят меня. Мой взгляд падает на стационарный телефон на столе. Массивный аппарат из черного бакелита. Я снимаю трубку. В ней – мертвая, гробовая тишина. Ни гудка, ни шипения. Только пустота.

– Кажется, мы остались без связи, – негромко объявляю я, возвращая трубку на рычаг. И затем, глядя в окно на сгустившееся, серое, но пока еще безмятежное небо, добавляю: – Видимо, из-за погоды.

Ложь выходит гладко, естественно, как будто я произношу аксиому. Она невесома, но я чувствую давление, как свинцовую плиту на спине – это первая трещина, но не в фундаменте острова, а во мне. Я обращаюсь к толпе, собравшейся в дверях. Восемьдесят пять пар глаз, в которых читается смятение.

– Пока мы не выясним, что произошло, никто не уезжает. Мы – сообщество и в час испытания должны держаться вместе. Полицию вызовем, как только появится возможность. А пока… – делаю паузу, давая словам просочиться в их сознание, – сохраним самообладание. Старейшина не хотел бы видеть нас паникующими. Продолжим конкурс в его память, уверен, я найду бумаги с испытаниями, а Марта мне в этом поможет. Почтим память наставника усердием.

Слова висят в воздухе, парадоксальные и неумолимые. Смерть учителя, и – конкурс. Хаос, и – порядок. Но дворецкие кивают. Ими овладевает странное, почти гипнотическое спокойствие. В отсутствие солнца все инстинктивно тянутся к любому источнику света, даже если это свет холодной, расчетливой звезды. Делаю медленный глубокий вдох:

– А также попытаемся установить личность убийцы самостоятельно, пока нет связи. Я займусь этим лично и найду того, кто посмел оборвать бесценную жизнь Учителя. Встретимся в столовой, как и планировалось, через час. Если среди вас есть кто-то с медицинским образованием… останьтесь. Элиас, Айко, Лика тоже.

Остальные расходятся, унося с собой ошеломление и зародыш новой, тревожной реальности. Мы остаемся в кабинете, глядя на неподвижную фигуру в кресле. Воздух густеет, и каждый предмет в комнате: каждая книга, каждый чертеж – кажутся обвинением. Идеальная машина острова дала сбой, но я не позволю ей остановиться. Теперь я – ее главная шестеренка.

Игра начинается по-настоящему.

Марта все еще бледна, но ее руки перестают дрожать, когда она делает шаг вперед, оказываясь в кабинете.

– Марта?

– Вы просили остаться врача.

– О, не знал, что вы сильны в медицине.

– У каждого из нас есть свои тайны, Доминик, – тихо шепчет Марта, расправляя плечи.

Профессионализм берет верх над шоком, и она подходит к телу, ее движения вновь обретают хирургическую точность, что ценил Старейшина. Я наблюдаю, как ее пальцы осторожно отодвигают воротник мундира, осматривают шею. Брови Марты сходятся в легком недоумении.

– Смерть от ножевого ранения, – тихо констатирует она, указывая на темное, уже подсохшее пятно на груди. – Но есть следы на шее… Странно. Похоже на удушье?..

– Но почему тогда никто не услышал борьбы?

– Этого мы не знаем, – вмешивается Лика. – Мы еще не допросили остальных.

– Сконцентрируемся на очевидном, – обрываю я ее, мой голос звенит, словно стальной клинок, рассекающий воздух. – Нож явно самый быстрый и эффективный вариант. Тем более в кабинете ничего не разбросано.

– Да, согласна, – неуверенно подтверждает Марта, поправляя воротник Старейшины.

– Что скажешь про силу удара? Расположение ножа?

Она снова наклоняется, ее взгляд становится сосредоточенным, профессиональным.

– Рана нанесена снизу вверх, под острым углом. Один точный удар, попал прямо в сердце. Никаких следов борьбы. Ни царапин на руках, ничего не опрокинуто на столе. Как будто… он сам подпустил убийцу близко. Или не видел в нем угрозы.