Оксана Волкова – Восемь домов Евы (страница 15)

Марк долго молчал.

— Возможно, — сказал он наконец. И это «возможно» стоило ему больше, чем вся исповедь.

Они помолчали ещё.

— Поехали, — сказала Алиса наконец. — К четвёртому. Пока эти люди не вышли и не спросили, чего мы тут стоим и пялимся на их бельё.

Марк усмехнулся — коротко, но по-настоящему, впервые за утро. Завёл мотор.

И перед тем как тронуться, сделал то, чего не делал раньше: протянул руку назад, взял с сиденья коробку из-под обуви — ту, с вещами Евы, — и переставил её вперёд, к ногам Алисы.

— Подержите, — сказал он. — Только не открывайте. Рано. Просто пусть будет у вас, а не сзади.

Это не было объяснением. Но это было доверие — то самое, которого он не давал никому восемь лет. Восемь лет коробка ездила за его спиной, куда он не мог заглянуть, не разбившись. Теперь он отдавал её женщине, которую знал четыре дня, — и это говорило больше, чем вся его исповедь.

Алиса приняла коробку на колени, обхватила руками. Она была лёгкая, почти пустая на вес, и что-то внутри тихо сместилось, когда её наклонили. Алиса не стала спрашивать, что там. Она уже поняла главное правило Марка: он откроет, когда сможет. Не раньше.

Машина тронулась. Третий дом остался в низине, среди яблонь, живой и чужой, — единственный из восьми, куда пришли люди и просто стали жить, не спрашивая, идеально ли.

Алиса держала коробку на коленях и смотрела вперёд, где дорога уходила к четвёртому дому. Она больше не ехала мимо чужой жизни. Она держала её на руках.

Глава 7. Без дверей

Четвёртый дом они искали полдня.

Утро после третьего дома вышло тихим. После вчерашней ссоры и исповеди между ними стояло что-то новое — не неловкость, а осторожность, с какой держат едва склеенную вещь. Марк вёл машину и молчал, но молчал иначе, чем раньше: не отгораживаясь, а будто отдыхая от того, что вчера вынес наружу. Алиса держала на коленях коробку Евы — он так и не забрал её назад — и смотрела, как за окном лес сменяет поля.

Коробка была лёгкая. Всю ночь на заправке, где они спали, Алиса чувствовала спиной её угол и боролась с желанием заглянуть. Не заглянула. Марк сказал «рано» — и в этом «рано» было доверие, которое она не хотела обмануть даже любопытством. Но иногда, на повороте, что-то внутри коробки мягко смещалось, стукалось о картон — не тяжёлое, не металл. Что-то, что можно уместить в обувную коробку и возить восемь лет, не открывая. Она перебирала в уме, что это может быть, и не находила ответа. Письма? Фотографии? Что человек прячет от себя восемь лет?

Координаты с обратной стороны фотографии вели в никуда. Навигатор довёл их до развилки в лесу и сдался — дальше дороги не было, только две колеи, заросшие травой посередине. Марк выбрал левую наугад. Она уткнулась в поваленное дерево. Он сдал назад, свернул на правую. Та вывела к заброшенной пилораме, ржавой и пустой.

— Вы уверены, что он вообще существует? — спросила Алиса.

— Нет, — сказал Марк. — Про этот я всегда был не уверен. Фотография есть, а места я так и не нашёл за восемь лет. Каждый раз координаты приводят не туда — то в поле, то в реку, то вот в такую глушь. Я думал, она ошиблась, когда переписывала цифры.

— А теперь?

— А теперь с нами вы. — Он покосился на неё. — Вы читаете то, что она писала, лучше меня. Может, в этот раз найдём.

Это было почти признание, и Алиса отметила его про себя, но виду не подала.

— У Евы не было ошибок, — добавил Марк, глядя на дорогу. — Ни в одном доме. Если она написала эти координаты, дом там. Просто он не хочет находиться.

Алиса взяла фотографию из бардачка, перевернула. «Четвёртый», и под ним — та же торопливая рука, тот же нажим, что продавливал бумагу. А ниже, в самом углу, чего она раньше не замечала, стояла ещё одна пометка, мелко, будто дописанная позже и другим настроением: «без дверей».

— Тут написано «без дверей», — сказала она.

Марк остановил машину.

— Что?

— В углу. Мелко. «Четвёртый. Без дверей».

Он взял фотографию, долго смотрел. Потом перевёл взгляд на сам снимок — на дом. И Алиса вместе с ним увидела то, что не бросалось в глаза, пока не прочтёшь подпись: у дома на фотографии не было ни одной двери. Окна были — восемь штук, ровным счётом. Крыльцо было. А проёма для входа — не было нигде. Глухие стены со всех сторон, ровная кладка, целая, без единого разрыва.

— Дом, в который нельзя войти, — тихо сказала Алиса.

Она смотрела на снимок, и по коже прошёл холодок. Не страх — что-то тоньше. Дом на фотографии был красив и спокоен, залит тем же утренним светом, что и все её дома. И этот спокойный, светлый, наглухо закрытый дом чем-то напоминал ей саму себя — ту, прежнюю, до крыши. Снаружи всё в порядке: окна, свет, аккуратный фасад. А войти нельзя. Двери нет.

✱ ✱ ✱

Дом нашла Алиса.

Марк уже готов был сдаться — солнце клонилось, лес густел, координаты в третий раз вывели не туда. Он предложил вернуться на трассу и заночевать, а искать утром. Но Алиса попросила остановиться на пригорке.

Она вышла, поднялась чуть выше и стала смотреть на лес не так, как смотрят на лес, — а так, как читала местность на работе. Не «где деревья», а «где их нет». Не «что растёт», а «что мешает расти». Пятнадцать лет она искала на планах место под фундамент: ровную площадку, уклон, то, как ложится вода, где встанет дом. Глаз сам находил такие места.

И она нашла. Метрах в трёхстах, ниже по склону, лес вдруг делался ниже и реже — не потому что вырубили, а потому что под ним что-то было, что не давало деревьям встать в полный рост. А между стволами, поймав низкое солнце, коротко блеснуло стекло.

— Там, — сказала она, показав рукой. — Дом стоит там. Видишь, как лес просел? Под ним фундамент.

Марк посмотрел туда, куда она показывала, и долго не мог различить ничего. Потом различил.

— Восемь лет, — сказал он тихо. — Восемь лет я искал этот дом по цифрам. А вы нашли его по тому, как растут деревья.

— Дома видно по тому, чего вокруг них нет, — сказала Алиса и сама удивилась, до чего это похоже на всё остальное в её жизни.

✱ ✱ ✱

Дом стоял в лесу, куда не вела ни одна дорога. Небольшой, аккуратный, из светлого кирпича. Окна целые. Крыша целая. Он не был разрушен — он был просто заброшен так давно, что лес подошёл к самым стенам и оплёл их плющом и молодыми берёзками, проросшими вплотную. И, как на фотографии, у него не было двери.

Подходя, Алиса всё ждала, что дверь всё-таки покажется — с той стороны, которую не видно, за углом. Не показалась. Она обошла дом дважды, медленно, ведя рукой по кирпичу. Марк шёл следом, не отставая, будто здесь ему было не по себе одному.

Четыре стены. Восемь окон, по два на каждую сторону, ровные, симметричные. Крыльцо с северной стороны — три ступени, площадка, — ведущее к глухой кладке. Ступени есть. Площадка есть. А входа нет. Кто-то сложил крыльцо перед стеной, аккуратно, всерьёз, будто дверь собирались прорубить потом и забыли. Или не собирались вовсе.

— Как сюда входили? — спросила Алиса.

— Никак. — Марк тронул холодный кирпич. — Похоже, никак.

— Тогда зачем крыльцо?

Он не ответил. Алиса присела у ступеней, провела рукой по кладке за ними. Ровная, глухая, без единого шва, который выдал бы заложенный проём. Она знала, как выглядит замурованная дверь: кирпич другого замеса, чуть иной цвет, линия по краям. Здесь этого не было. Дверь тут не заложили потом. Её тут никогда и не было. Дом построили закрытым, с самого начала, по замыслу.

Она отступила и посмотрела на него целиком — светлый, целый, слепой дом в лесу, куда нельзя войти. И ей стало по-настоящему не по себе. Первые три дома были печальные, но понятные: недострой, идеальная пустота, чужая живая жизнь. А этот был не печальный. Он был неправильный. Как загадка, у которой нарочно убрали ответ. Как фраза, оборванная на середине. Дом, построенный, чтобы в него нельзя было войти, — это не ошибка строителя. Это чей-то ответ на что-то. Только вопрос потерялся.

— Я лазила в подпол второго дома, — сказала Алиса. — Может, и тут есть лаз. Не строят же дом совсем без входа.

Они искали вместе, обошли фундамент по кругу, разгребли листья и валежник у стен, простукали нижние ряды кирпича. Ничего. Ни отдушины, ни подпола, ни отогнутой доски, ни продуха. Дом был запечатан наглухо — со всех сторон, снизу и сверху. Внутрь не вёл ни один ход. Ни для человека, ни для кошки.

— Он не заброшенный, — вдруг поняла Алиса, выпрямляясь. — Заброшенный — это когда бросили жильё, где кто-то жил. А тут никогда не было жилья и не могло быть. Дом построили как коробку. Красивую, светлую, с восемью окнами. И запечатали. Строить дом, в который сам не сможешь войти, — это надо очень не хотеть, чтобы кто-то вошёл.

Марк смотрел на неё странно.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Просто вы за час поняли про этот дом больше, чем я за восемь лет, пока искал к нему дорогу.

✱ ✱ ✱

Они заглянули в окна.

Внутри было пусто — как везде. Голый пол, голые стены. Свет проходил насквозь, из окна в окно, ничем не задержанный. И в этой пустоте, ровно посреди комнаты, стоял стол.

Один-единственный предмет на весь дом. Простой деревянный стол, крепкий, не старый. Он не мог тут стоять — дом запечатан наглухо, внутрь не пронести и табуретки. А стол стоял. И на нём — Алиса прижалась лбом к стеклу, отгородилась ладонями от закатного света, — лежал лист. Плотный, свёрнутый когда-то в трубку и развёрнутый, придавленный по углам четырьмя тёмными камешками.