Оксана Волкова – Ноль 00:00 (страница 1)

Оксана Волкова

Ноль 00:00

Пролог

Часы у меня в кармане стоят на без двадцати пять.

Они встали давно, и я их не завожу: тот, кто заводил, делал это по вторникам, и вторников больше нет.

Каждое утро я открываю крышку и смотрю. Не на время — время у них одно и то же. Смотрю затем, что рука уже потянулась: привычка держится дольше, чем то, ради чего она заведена.

* * *

Уходило из меня по капле, и в этом всё дело.

Разом — я заметил бы в первый же день. Кусками — сосчитал бы, чего не хватает.

По капле не считается.

Сперва ушли даты. Потом имена. Потом лица. Последними ушли дни: они слиплись в один длинный серый день, и в нём ничего не происходит.

Убыли не замечают, пока не дойдут до дна.

* * *

Я стою на мостках.

Тут семь досок, и седьмая мокрая всегда.

Вода под ними чёрная и не замерзает даже в мороз. Она держит в себе всё небо, до последнего облака. Меня не держит: я наклонялся ниже, чем можно, и своего лица там нет.

* * *

Одно у меня осталось, и это не воспоминание, а его обломок.

Женщина протягивает мне кружку с водой. Я стою на морозе с пустыми руками, от кружки идёт пар, и руки у неё дрожат.

Ей от меня ничего не нужно.

Это и застряло. От меня всегда чего-нибудь хотели, и всякий раз я знал чего, и оттого забывал их всех.

Ни лица её, ни имени я не помню. Помню пар и то, что дрожали руки.

Память оставляет не главное. Она оставляет то, за что ещё можно удержаться.

* * *

Считать я умею. Это осталось тоже — не памятью, а тем, чем держат равновесие.

Раз, два, три, четыре. На четвёртом всегда чуть медлит, будто цепляет, и дальше идёт ровно до следующей четвёрки.

Так я считал восемь зим подряд, стоя на этих досках и глядя вниз, и всякий раз досчитывал до конца и уходил домой.

* * *

Сегодня я стою на седьмой доске.

Можно остаться и досчитать себя до нуля. Это легко и не больно: убыль идёт сама, делать для неё ничего не надо, и никто ни о чём не спросит, потому что спрашивать давно некому.

Так я и жил все восемь.

А можно шагнуть.

Не в воду.

Обратно.

* * *

Начать помнить, зная, что каждое имя жжёт. Начать быть кем-нибудь, когда проще всего уже не быть никем. Заплатить за это тем немногим, что осталось, — и не выторговать взамен ничего.

* * *

Говорят: последнее, что теряет человек, — самого себя.

Я решил проверить, правда ли это.

И заплатить за проверку собой.

Часть первая. Счёт

Глава 1. Замок

Я узнала конверт по запаху раньше, чем увидела его.

Мокрая бумага. Тот особый запах, что остаётся у волокна, пролежавшего зиму в нетопленом помещении: сырость въедается в толщу, лист набухает, а потом сохнет неровно и держит холод в себе годами. Так пахли письма отца. Так пахла сумка Соль, когда она ставила её на пол между нами. Так пахнет всё, что приходит из Дома писем, — даже если пролежало три недели в сухой комнате, на полке, под завязанными тесёмками.

Я стояла в дверях кухни с мокрыми после душа волосами и не входила.

Конверт лежал посередине стола.

* * *

Первое, что я сделала, — не подошла.

Я работаю в архиве двенадцать лет, и первое правило описи в том, что предмет нельзя трогать, пока не описано его положение. Я стояла и смотрела, и заносила в память то, что потом всё равно окажется важнее моих выводов.

Конверт лежал длинной стороной параллельно краю столешницы. Отступ от края — ладонь. Клапаном вверх. Он чуть сдвинул тарелку, на которой я ела вчера, и тарелка стояла теперь наискось, а кружка рядом с ней — на месте, и в кружке на дне высох чай, и по этому кругу я могла бы сказать, что кружку не двигали.

Тарелку двигали. Конверт лёг после неё.

Вода стекала с волос за воротник, и я чувствовала холодную дорожку между лопаток, и не двигалась.

Три недели назад я положила этот конверт в папку. Я помню тесёмки в пальцах, помню, как затянула узел — тот самый, которым завязываю всё, что не должно быть открыто без меня. Помню, как поставила папку на полку, корешком наружу, ровно, чтобы она не выступала из ряда.

Я не помню, чтобы брала её оттуда.

* * *

Он был вскрыт.

Не надорван с угла, как рвут нетерпеливые. Не вспорот поперёк, как вскрывают на почте. Вскрыт вдоль клапана, тонким лезвием, одним движением от угла до угла.

Я наклонилась над столом, не касаясь.

Разрез был идеальный. Ни заусенца на кромке, ни того едва заметного излома волокна, который остаётся, если нож пошёл вторым заходом. Тот, кто вскрывал, не примерялся. Не остановился на середине. Вошёл лезвием под клапан и провёл до конца, коротко и сухо, как делают, когда за плечами тысяча конвертов.

Я знала это движение.

Я делала его каждый день. Я делала его в архиве, за своим столом, под лампой с треснувшим абажуром, и рука моя знала длину этого разреза без линейки.

Так вскрывают все, кто работает с бумагой, — сказала я себе.

И пошла проверять дверь.

* * *

Замок был цел.

Я осмотрела его так, как осматриваю чужое: сначала на просвет, потом пальцем. Личинка без задиров. Скважина сухая — если бы в неё лезли отмычкой, на кромке остался бы металлический блеск, свежий, светлее остального. Я знаю, как это выглядит, я описывала вскрытые квартиры.