Оксана Уткина – Я осталась. О любви, потере личности и силе, которой не учат в медицинском (страница 6)

И вдруг – звонок.

Номер, который сразу пробежал мурашками по позвоночнику, – немецкий, тот самый, которого я ждала, которому писала, от которого уже почти отказалась в голове, потому что у нас были московские врачи, уже выбрана клиника, уже назначена операция. Я взяла трубку, затаив дыхание, и услышала, что в одной из немецких клиник, куда я отправила все данные, согласовали приём Арины, готовы нас принять, ждут, готовы всё организовать в кратчайшие сроки – только скажите «да».

Я помню, как сжалось всё внутри. Я помню, как было трудно выговорить то самое: «Спасибо, но мы уже в надёжных руках». Я произнесла эти слова и будто захлопнула за собой дверь – ту, за которой могла быть другая дорога. Я отказалась. И тут же ощутила – не облегчение, не уверенность, не благодарность судьбе за выбор, а тяжёлый липкий дискомфорт, который не покидал меня ни на минуту до самого утра.

Глава 8. Арина

Мне не понравилось Тушино. С самого начала. И не потому, что я капризная. Просто всё внутри сразу сжалось, как будто попала не в больницу, а в замедленное кино, снятое на серой плёнке. Этот район – будто выцвел от усталости. Ни одного яркого пятна, ни одной живой детали. Всё – одно и то же: дома-близнецы, дороги как после дождя, даже воздух какой-то безвкусный. До сих пор, когда в Москве слышу слово «Тушино», меня передёргивает.

Там всё было не как дома. Даже стены были не до конца настоящими – половина из пластика со стёклами, заклеенными матовой плёнкой. Вроде не видно – но всё видно. Люди как тени, силуэты друг друга, лица угадываются, движения читаются – но всё это как будто под водой, в полусне. И ты вроде один, но всё равно под наблюдением. И в этом была какая-то непривычная уязвимость.

Жили мы с мамой на одной кровати – нам не дали две. Просто легли вместе, как дома, как в детстве, когда болела. Рядом. По-другому было бы невыносимо.

Я помню, как в предыдущей больнице увидела у одной девочки алмазную мозаику. Такие штуки: картинка с липким фоном, и к ней по одной приклеиваешь крошечные блестящие «алмазы». Я смотрела, как она собирает, – и захотела такую же. Мне тоже купили. Я начала, чуть-чуть пособирала, потом отложила. Потом ещё чуть-чуть. И так – до бесконечности. Я так её и не закончила.

И вот однажды мы с мамой сидели в коридоре, в очередной тишине, и она мне говорит:

– Завтра будем бриться.

Я отвернулась. Я обиделась. Не потому, что волосы – жалко. А потому, что услышала это от мамы. Как будто она сама решила, как будто она – против меня. Я замкнулась. Замолчала. Спряталась внутрь.

Прошла ночь.

Утром мама меня разбудила, осторожно спросила, чего бы я хотела – за волосы. Мол, если уж так, давай что-то приятное взамен. Я сразу:

– Макдональдс. И в город профессий.

Это всё, что мне было нужно. Вот так просто. Не волосы, не объяснения. Просто чизбургер и возможность поиграть, кем хочешь стать.

Но мама решила добавить ещё кое-что. Чтобы был не просто подарок, а новый друг. Она показала мне кота. С плоской мордочкой. Я таких никогда не видела. И вообще – у меня никогда не было животных. Ни кошки, ни собаки, даже хомячка. И тут – экзот. Николинка.

– Она твоя, – сказала мама.

– Почему Николинка?

– Уже так зовут. Имя готовое.

Она была единственной свободной в питомнике. И – волшебным образом – из Северодвинска. Это казалось каким-то знаком, как будто круг замыкается. Северодвинск – он же наш. И теперь ещё и с плоскомордой Николишкой.

Перед операцией нас перевели в платную палату. Своё окно, своя ванная – настоящая роскошь. Но вид из палаты был ужасный. Четыре одинаковых коричневых дома, самолёты в небе, ни капли зелени. Но потом я вспомнила, как один блогер снимал влог, – и у него были точно такие же дома. И я стала представлять, что, может быть, он живёт напротив. И мне стало не так одиноко.

Когда пришли стричь волосы – я уже была готова. Девочки из соседней палаты ждали, что меня будут стричь. Стены же были прозрачные – у нас был театр теней. Свет был у нас, у них – темно, потому что стригли меня ночью. Они видели всё. Когда отрезали первую косичку, я её подняла и – бум! – приложила к стеклу. Девчонки завизжали. Я смеялась. Даже в этом был какой-то драйв. Я прикалывалась.

Когда дошли до ёжика – уже машинкой – стало даже интересно. А когда пошла мыть голову – это было потрясающе. Прямо счастье. Вода бежит – и по голове, и будто по душе. Холодненько, свежо, легко. Как будто сбросила не волосы, а страх. Я тогда сказала маме:

– Каждый должен побриться хотя бы раз в жизни.

А потом… потом – операция.

Глава 9. Оксана

Больничная палата стала нашим ковчегом, временным пристанищем посреди бушующего моря неизвестности, в котором всё вокруг кренилось, скрипело, стонало от перегрузки, а внутри только я и Арина. Мы с ней в этом стерильном аквариуме тревоги, а Игорь – отдельно, в гостиничном номере неподалёку. Он приносил еду, зарядки, аптечки, мягкие игрушки, пытался держать на плаву хрупкое подобие нормальной жизни.

Но то утро, когда её повезли на операцию, разделило время на «до» и «после» с такой ясностью и жестокостью, что ни один календарь не смог бы вместить эту грань.

Я держала её ладошку – тёплую, немного влажную от волнения – и чувствовала, как она вцепилась в мою, будто знала, что за той дверью начнётся то, к чему не подготовиться, даже если тысячу раз читать памятки и беседовать с врачами. Санитары выкатили каталку с моей дочерью, и дверь, закрывшись, будто ударила меня по груди. Стало тихо.

Я замерла.

Окно, в которое я уставилась, было обычным пластиковым прямоугольником, за которым двигались облака и ветер шевелил верхушки деревьев. Но я вцепилась в подоконник, будто могла удержать этот день, эту больницу, этот мир от окончательного разрушения. В тот момент я шёпотом молилась, чтобы не выдать свою панику раньше времени. Я цеплялась за каждое имя святых, которых могла вспомнить. Матрона. Пантелеймон. Богородица.

Где-то в храме неподалёку стоял Игорь. Он не мог оставаться в палате, не мог выносить эту стерильную пустоту и ушёл в церковь – единственное место, где чувствовал себя спокойно. Он так верил, что перед самой операцией привёл в палату священника и настоял, чтобы Арина была окроплена святой водой. Я молчала тогда, а теперь, в этой тишине, чувствовала, как его молитвы бьются о церковные своды, как моя вера упирается в стекло, а внутри меня всё просит лишь одного – спаси.

Пять часов.

Бесконечные пять часов длилась операция.

И когда двери снова открылись, я бросилась к каталке – и в первый миг… не узнала. Голова Арины была туго забинтована, лицо – бледное, как воск, губы посинели, а из-под повязки тянулись трубки, словно кто-то начал превращать моего ребёнка в куклу, подключённую к чужой жизни.

И тут я увидела, как Игорь… рухнул.

Игорь – моя опора, мой сильный муж – отшатнулся от кровати, словно его ударили. Он издал глухой, нечеловеческий стон и, как будто от ужаса, хотел стереть собственную память, начал биться головой о стену. Раз. Ещё. Ещё. Я подскочила, обняла его, прижала к себе и только тогда поняла: он не плакал – он горел изнутри. Это был его крик, прорвавшийся через щели, потому что его маленькая принцесса, его девочка с волосами до пояса теперь лежала с трубкой во рту и повязкой вместо короны. Он не выдержал.

А потом была ночь, которая стала нашим адом.

Арина металась в полудрёме, глаза открывались и закрывались, тело то замирало, то судорожно вздрагивало. А потом, как удар током, началась судорога. Не такая, как раньше. Мощнее. Длиннее. Вся левая сторона тела словно взбесилась. Её рука дёрнулась резко, нога пошла следом, и через секунду всё её тело затряслось в конвульсиях.

Я закричала. Кричала от страха, от боли, от бессилия:

– Врача! Быстро! Она задыхается!

Вбежала медсестра, следом врач. Я держала её за плечи, пыталась не дать упасть, не дать разбиться. Вена с катетером стала спасительной дорогой, ниткой, связывающей её с этим миром. Судороги отступили, но не ушли. Они возвращались, чуть слабее, чуть реже, – но возвращались, как волны после шторма.

– Почему?! – прошептала я, глядя в глаза хирургу. – Они ведь должны были исчезнуть. Вы сказали, что причина устранена…

Он отвёл взгляд. Его губы что-то бормотали про отёк, про возможную реакцию, про… может быть… но я уже не слышала. Я видела только одно – он сам не понимал. Он не знал, что произошло. В его глазах была тень. Страх. Ошибка, которую он не признает вслух.

Арина лежала под капельницей. Тело ещё вздрагивало. Я чувствовала, как Игорь сжимает кулаки у стены, – он больше не бился головой, но с каждым часом у него гасли глаза.

И я поняла: операция не избавила нас от чудовища. Она лишь потревожила его логово. И теперь оно проснулось.

В ту ночь, под жужжание аппаратов, под хрипы Арины и капли лекарства в катетере, рухнули две мои веры:

Первая – в то, что операция спасёт.

Вторая – в то, что врачи всегда знают, что делают.

Осталась только тьма, мечущаяся дочь и вопрос, не дающий сна:

– Что теперь, Господи? Что теперь?..

Глава 10. Арина

После операции начался настоящий треш. Проснулась я сразу будто не совсем я. Всё было как в киселе – руки чужие, воздух тяжёлый, глаза как будто замотаны марлей. Я лежала на боку и первое, что ощутила, – тошнота. Тело не слушалось, но рвало. Просто так, лёжа. Я не могла ни встать, ни отвернуться, ничего – только лежать и ждать, пока пройдёт. Но не проходило. В животе мутно, во рту горько, на подушке мокро.