Оксана Усова – Легенды города 2000 (страница 46)
Я заржал и отбил ему пятюню, а в следующее мгновение Антону прямо в лоб прилетел крупный орешек арахиса, которым Юля выстрелила при помощи вилки.
– Давайте тогда уж поиграем в «Я никогда не», – предложила девушка. – Если Костя не собирается излагать свой гениальный план по спасению Блут из тюрьмы.
Я посерьезнел.
– Собираюсь. Если коротко, то в вину вампирши я совсем не верю.
– Это еще почему? – Антон уже вытащил блокнот и принялся туда что-то записывать.
– Помимо романтических причин, типа «она за добрых и Янтарину Цорнскую», если более логичная. Зачем обычно продают наркотики? Правильно, чтобы нажиться. А Блут деньги зачем? У нее и так все есть.
– Тут Костя прав. В конце концов, когда кто-то идет на преступление, он либо понимает, зачем он это делает, либо он сумасшедший, – Юля отставила коктейль, который уже начал нагреваться от ее ладони.
– А вариант «просто по приколу, потому, что может себе это позволить» вы не рассматривали?
– Антон, я понимаю прекрасно, что ты зол.
– Зол, – насмешливо передразнил он. – Надо же, зол! Меня, вообще-то, эти ублюдки пытались убить. Наверняка это она меня с окна и скинула, кто их разберет, вампиров этих?
– У нас остается один свидетель, точнее свидетельница, – напомнила Юля. – Русалка-стриптизерша, которая явно в ту ночь была на Енисейской. И… еще кое-что. У Блут есть алиби на ту ночь.
– Это какое же?.. – Антону было явно уже хватит, но он подлил себе еще пива.
Черт. Надеюсь, его не будет рвать.
– Странно, что вы еще про это не подумали. Я у нее в ту ночь дома была.
– И что, вы постоянно находились рядом?
– Скорее, я видела, как она спит, – с расстановкой произнесла девушка. – И она вряд ли захочет, чтобы кто-то знал подробности… Так, Антон, уйми свои больные фантазии!..
– Так как она спит? – мне стало любопытно.
– Она спит, – девушка понизила голос, – в большой камере солярия.
– Что?! – Антон даже слегка протрезвел. – Вы слышите? Этот звон бьющегося стекла – это рушатся мои стереотипы о кровососах.
– У каждого есть свои приколы и тайные слабости, – сказала девушка, похоже, сильно сконфуженная тем, что выдала чужой секрет. – Студии загара «Альбедо» знаешь?
– Естественно.
– Ну, вот. Она владелица.
– Что дальше? – Антон пил пиво как воду. – Оборотни, которые носят серебряные крестики?
Я отмахнулся от него. Про вампиров послушать было куда интереснее.
– А что в этом такого постыдного?
– Это религиозное преступление, – развела руками Юля. – Вампирские приколы, они верят, что вампиры, которые не ведут праведную жизнь, после смерти отправляются на солнце. Для них это синоним ада. Поэтому никакого загара и долгого пребывания на улице днем. Если Блут признается, что у нее студии загара, что она потихоньку загорает, то, конечно, избежит обращения в прах. Вот только репутации ее кранты. И в Триптих ее никогда больше не изберут.
– Тогда зайдем с другой стороны. Кому может быть выгодно ее подставить? Давай, Юль, я не верю, что вы там у нее дома только плюшками с кофе баловались, она по-любому что-то рассказывала тебе. Или ты что-то видела. Я помню, как ты сморщилась при виде ее свиты.
– Ну, – нехотя заговорила она, – было дело. Она проводит политику, которая не всех устраивает. Многие потомки Нерушимого Дракона, особенно консерваторы, предпочли бы держаться подальше от жаров и людей, проживая в своем маленьком обособленном мирке. Катерина же повелела, чтобы хотя бы один представитель каждого клана жил в Фортах Сердец на постоянной основе, иначе клан будет наказан, и молодежь все более и более лояльна, ассимилируется и более дружелюбна.
– А кто ее главный оппонент?
– Пожалуй, это Владимир де Блут, ее двоюродный дядя. Максим де Блут, ее заместитель, его старший сын.
– А вот, кажется, и оно, – Антон даже постучал карандашом по пружинке блокнота, привлекая внимание.
– Суд над Блут состоится в день праздника Янтарных огней, четвертого августа, – напомнил я. – То есть у нас есть чуть меньше месяца, чтобы раскопать правду. И не спускать глаз с Максима де Блут.
– Ребята, что вы такие грустные? – Гефест, сколько бы ни выпил, всегда оставался вежливым и дружелюбным до крайности, но, как известно, крайнее дружелюбие порой крайне раздражает. Он подошел к столу твердой походкой, поигрывая зажигалкой. В Бюро ходили легенды, что этот жар чисто из принципа не пьет алкоголь, который не был заранее подожжен. – Неси! Тащи все сюда! Я угощаю!
Я вздохнул и закинул в рот несколько долек картошки, чтобы не пришлось продолжать пить на голодный желудок.
Официантка осторожно поставила на стол двенадцать стопок, по три каждому из нас, Гефест щелкнул пальцами (больше для театрального эффекта, нежели колдовства) и шепнул:
–
Все двенадцать стопок загорелись и погасли одновременно, и мы быстро-быстро опрокинули горячие шоты в себя.
Набор шотов «Флаг России» был по-своему коварен. «Белый» шот состоял из водки и кофейного ликера, «красный» – из водки и малинового сиропа, а вот «синий», который пился вторым, и за счет которого создавался «перепад» градуса, был обыкновенной смесью «блю кюрасао» крепостью около двадцати и капли лимонного сока.
После «красного» на меня навалилась тьма.
Я шел по Океанскому проспекту прямо посреди дороги, и нигде не было машин. Я откуда-то знал, что должен идти вперед и не останавливаться.
Небо покрывала плотная дымка цвета замазки на старой школьной парте. Задул холодный ветер, и я поднял воротник пальто. Как по мне, в городе, где молоко в супермаркетах по сто рублей за литр, а асфальт кладут в час пик, перекрыв две полосы из трех, хотя бы погода должна круглый год стоять отличная. Ну, чтобы все по справедливости.
Я увидел, что к стволу дерева на обочине цепями привязан огромный белый циферблат часов. Они показывали без четверти одиннадцать, и в желудке заурчало.
– Какие реалистичные галлюцинации, – вздохнул я, не сбавляя шаг.
– Друг мой, уж поверьте, лучше бы это были галлюцинации, – со мной поравнялся мужчина средних лет в черной водолазке. Его волосы были когда-то черными, а лицо с крупным горбатым носом носило отпечаток пережитых жизненных тягот. В его пальцах тлела сигарета. – Впрочем, вы можете покинуть это место, в отличие от нас. Но поспешим же, нас очень ждут.
– Кто вы?
– Меня зовут Осип, – он стряхнул пепел в странной манере, как бы себе за плечо, из-за чего на плече выросла горка пепла.
– Меня зовут Костя, – в сознании мутилось, но я начал понимать, что что-то идет не так.
– Вам нет нужды представляться, господин Гердар, – мужчина бросил сигарету, и она исчезла в воздухе, не долетев до асфальта. Так же, из воздуха, жестом, которым обычно снимают с одежды нитку, он вытащил следующую, и небрежно зажег, слегка подув на нее.
– Я не Гердар, – попытался поправить я его. – А Гердов.
– В том-то и юмор, – ответил он, совсем, однако, не смеясь, – в том-то и юмор, что Гердар, а не Гердов.
– Последнее, что я помню, это как пил с друзьями в баре. А сюда-то как попал?
Тряхнув головой и попытавшись раскрыть глаза пошире, я огляделся. Очередной сон, ну точно. От опустевшей Первой речки, где не гомонили школьники и не устраивали гонок водители автобусов, было как-то не по себе. Ослепнувшие окна домов выглядели безжизненными, как стекла солнцезащитных очков, а небо начало приобретать гнетущий оттенок сепии.
– В известном смысле вы отсюда и не уходили. Не очень из меня Вергилий, правда? – мужчина рассмеялся, но тут же закашлялся, и на лбу его выступила капелька черной крови.
Тем временем мы подходили к кольцу Первой речки – гигантской клумбе, которая вовсе не кольцо, а обыкновенный перекресток двух дорог, проспекта Острякова и прославленного Аллой Пугачевой и Игорем Николаевым Океанского проспекта. На моей памяти здесь всегда было оживленно. По узким ступенькам из кинотеатра New Wave Cinema бежали дети, рассыпая во все стороны попкорн, ларьки с шаурмой наперебой зазывали к себе клиентов, а взрослые с усталыми лицами спешили на работу или с работы через магазин, не поворачивая головы и не замечая узкой полосы моря вдалеке.
– При чем здесь Вергилий? – я обернулся к нему, но за моей спиной уже никого не было.
– Здесь есть традиция, что великих героев и героинь в загробном мире встречает прославленный поэт, – это произнес голос настолько хорошо знакомый, что мое сердце рухнуло вниз, пробивая внутренние органы и кости насквозь. – Осип Мандельштам умер в ссылке во Владивостоке, никогда не слышал?
– Почему же, слышал, – помертвевшими губами выдавил я, не торопясь поворачиваться обратно к ступеням кинотеатра. Нет. Это уже за пределами. Это за гранью. Это издевательство какое-то.
Успешно забытое и запитое чувство пустоты услужливо ринулось из глубин моей души наружу, и раздался грохот: один из газетных киосков сложился, как карточный домик.
– Будь аккуратнее, пожалуйста, пространство здесь очень чуткое к любому твоему пожеланию или приказу.
– Это не пожелание и не приказ, – ненавидя себя за трусость, я продолжал смотреть в ту точку, из которой исчез Мандельштам, чтобы не видеть ту, что стояла позади.
– Я скучала, Костя, – каждое из этих слов было смертельной пулей навылет, и к горлу подступил ком.
– Я тоже скучал, Агата.
Зажмурившись и обернувшись, я просто прижал ее к груди. От Агаты все так же пахло хризантемами, и, уткнувшись подбородком ей в затылок, я глубоко вдохнул аромат ее волос.