Оксана Токарева – Соколиные перья и зеркало Кощеевны (страница 4)

Впрочем, признание Филиппа многое объясняло. По крайней мере, его горделивая осанка и фантастическая пластичность, которая ощущалась в каждом движении и сейчас, уже не казались чем-то сверхъестественным, будучи результатом многолетних тренировок. Да и с фигурой пловца она угадала. Или все-таки еще и летуна, если на минутку поверить в сказку про ясного сокола и заветное перышко? Утреннее происшествие прозрачно на это намекало, вот только происходило все тогда на грани яви и сна.

Пока кипел чайник и настаивалась заварка, Ева прочитала краткий курс португальской фонетики и попыталась поставить произношение. Внятно проговаривала одну строчку за другой, а Филипп честно повторял. Ксюша комментировала и помогала. При этом все трое так хохотали над неудачными попытками передать характерное португальское пришептывание, что, вероятно, разбудили пол-лагеря, если в тихий час кто-то вообще спал.

Ева чувствовала во всем теле такую воздушность, будто парила над землей на прозрачных, кажется, стрекозиных крыльях. Изнуряющий зной, особенно нестерпимый в это время суток у них на втором этаже, казалось, превратился в приятную прохладу или просто не ощущался, поскольку никакая жара не могла сравниться с живым огнем, растекавшимся по жилам, едва она встречалась взглядом с карими соколиными очами Филиппа.

— Португальский похож на испанский, но фонетика у него в большей степени близка французской, — оседлав любимого конька, объясняла Ева.

— Вероятно, именно поэтому Паганель с такой легкостью его выучил, — улыбнулся Филипп, вспомнив к месту героя Жюля Верна.

— После французского все романские языки хорошо идут, а английский вообще легкотня! — авторитетно заметила Ева, которая учила язык Бальзака и Гюго с пяти лет и именно с ним поступала в вуз.

— Для тебя все легкотня, что не химия, — разливая всем чай и разрезая пирог, хмыкнула Ксюша, которая в лицее нередко выручала подругу, за что Ева помогала ей по английскому и литературе.

— Я на химию тоже в школе забивал, — отламывая хрустящую корочку ватрушки, честно признался Филипп. — Просто за ненадобностью.

— У нас в лицее попробуй забей, — с набитым ртом покачала головой Ксюша.

— И физика почти каждый день, — добавила Ева, вспоминая полгода, после которых учебу в не самой простой гимназии и вузе она воспринимала почти как отдых.

— Да как же вас в физмат-то занесло? — искренне пожалел ее Филипп, рассматривая чашку с видами Лиссабона.

— Мама переживала, что я завалю ЕГЭ по математике и вообще не получу аттестат, — честно призналась Ева.

— Разделение на профиль и базу ввели как раз через год после нашего поступления, — кивнула Ксюша, которая честно выдержала все три года хоть и в экологическом классе, но все равно с вузовской программой по физике и точным наукам. Впрочем, ей на биохим как раз математика пригодилась.

— И все же к ЕГЭ можно было подготовиться и в обычной школе, — заметил Филипп, поправляя волосы, в солнечном свете казавшиеся пестрыми, как соколиные перья. — Походить на допы или взять репетитора.

— Я в те годы мечтала стать биологом, — пояснила Ева, рассказав историю про запутавшегося в силках балобана.

— Представляете, он же краснокнижный, тогда даже орнитологи удивились: отслеживали миграцию певчих птиц, а тут хищник, да еще и такой редкий.

— Ну да, хотел, видимо, поохотиться на мелких птичек, да сам в силках оказался, — авторитетно кивнула Ксюша, налегая на выпечку.

Она с диетами никогда не загонялась: утверждала, что хорошего человека много не бывает, и потому лопала все подряд, а на лишние килограммы просто забивала.

Филипп ее не услышал, в волнении переводя взгляд с Евы на соколиное перо и обратно и думая о чем-то явно своем.

— Так это вы обнаружили те силки? То-то мне ваше лицо показалось таким знакомым, — пробормотал он взволнованно, и Ева поняла, что он тоже там был.

Вопрос, в каком обличии. Им обоим тогда еще не исполнилось и пятнадцати, а сокол как раз выглядел вчерашним слетком, осваивающим первые навыки охоты. И только ли в неосторожности было дело?

Неподалеку от стационара находился мусорный полигон, в окрестностях которого творились какие-то не просто незаконные, но иногда и вообще необъяснимые с научной точки зрения вещи. К примеру, лет двадцать назад из-за начавшегося на полигоне возгорания на биологическом стационаре, где они почти каждый год гостили у профессора Мудрицкого, наблюдали огненный смерч, про который папа делал репортаж. А в прошлом году там вообще случился какой-то природный катаклизм невыясненной этиологии, и на месте захоронения отходов образовалось бездонное озеро.

Ой, кажется от жары она совсем сбрендила! Вернее, заигралась. Сама придумала — сама поверила. Не просто так мама называла ее безнадежной мечтательницей. Но как тогда объяснить реакцию Филиппа?

— Что значит те? — насторожилась Ксюша.

— Да мне ребята знакомые рассказывали, — стушевался Филлип, покраснев, почти как Ева во время вчерашней встречи и теребя на пальце кольцо с каким-то номером, слишком похожее на те, которыми орнитологи помечают птиц. — Я просто удивился, что вы бывали за Уралом, — добавил он, глядя умоляюще, почти как тот сокол.

— Я в Наукограде родилась, — пришла ему на помощь Ева.

— А нас с родителями куда только не забрасывало, — с явным облегчением ухватился за тему Филипп. — От Балтики до Тихого океана. Отец у меня военный, а мы с мамой везде с ним ездили, кроме горячих точек. На Кавказ, Балканы и недавно на Ближний Восток он мотался, конечно, сам.

Ева в ответ рассказала, как папина командировка в зону балканского конфликта помогла им перебраться в столицу.

— А моего отца после Балкан отправили в Магаданскую область, — саркастически хмыкнул Филипп. — А так хотели вообще из армии с волчьим билетом выпереть за то, что старшего по званию поймал на торговле боеприпасами и обмундированием. Хорошо, что журналисты вмешались.

Ева кивнула, вспоминая развал девяностых, который хотя бы частично застала. Впрочем, ее заинтересовало другое. Отец во время балканской командировки как раз проводил вместе с коллегой расследование, вытаскивая из-под трибунала безупречно честного молодого лейтенанта, который несколько раз спас ему жизнь, каким-то непостижимым образом «отводя» вражеские снаряды и пули. Ева хотела узнать о подробностях, но Ксюша уже сменила тему:

— Но вы ж на Севере недолго пробыли? — уточнила она.

— Три года, — пожал плечами Филипп.

— Это ж ты тогда, чуть не по тебе, пугал бабушек: «Улечу!» — припомнила Ксюша.

— Так мне было пять лет, и я другого транспорта, кроме самолета, вездехода и оленей, не знал, — поспешил пояснить Филипп, с каким-то вороватым видом глянув на соколиное перо. — В общем, родители страшно обрадовались, когда нас перевели в часть под Наукоградом, и я смог учиться в нормальной школе с математическим уклоном…

— Где тебя подготовили к Олимпиаде, по которой ты поступил в московскй вуз, — закончила Ксюша.

— Да какой смысл вспоминать, кто в какой вуз и как поступил, — махнул рукой Филипп, в голосе которого послышалась горечь. — Сейчас главное работу найти, а это сплошная лотерея.

— Так тебя ж еще во время учебы в бакалавриате едва ли не с руками отрывали, — напомнила ему Ксюша. — Ты же сам не пошел к этому мусорному королю.

— Аффинажному, — еще больше помрачнев, поправил Флипп.

— Точно, — кивнула Ксюша. — У него еще отчество такое прикольное было: то ли Заславович, то ли Чеславович.

— Щаславович? — внутренне похолодев, догадалась Ева. — Вы Константина Щаславовича Бессмертного имеете в виду.

— А ты его откуда знаешь? — удивилась Ксюша.

— Так он же тоже из Наукограда, — пояснила Ева. — Больше двадцати лет возглавлял Аффинажный завод и Фонд экологических исследований. Дружил с дядей Андреем Мудрицким, а в позапрошлом году, когда между ними на почве строительства мусоросжигательного завода случилась размолвка, похитил его дочь, мою подругу детства Василису, и больше года где-то в плену держал. А папиного коллегу Михаила Шатунова вообще в рабство продал! Тот только в прошлом году сумел как-то освободиться!

— Рабство в двадцать первом веке! — присвистнула Ксюша, не замечая, как напряглись тренированные мышцы Филиппа, как на резко обозначившихся скулах играют желваки.

Ох, неспроста по Наукограду ходили слухи о том, что всесильный аффинажный король, на словах ратовавший за экологию и переработку отходов, на деле через подставных лиц владел тем самым нехорошим полигоном возле биологического стационара. Какую работу он предлагал молодому программисту и почему Филипп отказался, оставалось только догадываться.

— Так этот Бессмертный же вроде в прошлом году рипнулся, в смысле, помер, — уточнила Ксюша.

— При пожаре в своем коттедже погиб, — деревянным голосом пояснил Филипп, в карих глазах которого плескалась сейчас смертельная тоска, почти как у запутавшегося в силках сокола-балобана. — А с работой еще все образуется, — добавил он, наклеив на лицо улыбку. — Была бы шея, хомут найдется.

Он глянул на часы и резко засобирался, даже забыв договориться о времени репетиции с третьим отрядом.

— И что это было? Ведь нормально же сидели! — в досаде отправляя в рот последний кусок пирога и стряхивая крошки в окно, возмутилась Ксюша.

— Просто затронули болезненную для него тему, — пожала плечами Ева, озабоченно глядя на соколиное перо, кончик которого окрасила маленькая капелька крови. — Константин Щаславович был и в самом деле страшным человеком, — проникновенно глянула она на подругу. — После его гибели вскрылись такие махинации и на аффинажном предприятии, и при захоронении токсичных отходов, и во время строительства мусоросжигательного завода, что это тянуло на реальный срок. Но дело замяли.