Оксана Токарева – Под знаменем Сокола (страница 82)

И воины, и горожане, глядевшие с ужасом в сторону полуночи, видели, как оттуда надвигается нечто, напоминающее гигантскую тень от грозовой тучи. И словно зарницы в лучах заходящего солнца блестели наконечники копий и лезвия мечей. То наступала русская рать.

Хотя Всеслава, как и другие, испытывала трепет и страх, к ним примешивалась законная гордость. Все-таки одну двадцатую победоносного воинства составляли ее соплеменники. Неужели им удалось освободиться от постыдного ярма, неужели кровь князя Всеволода и ее возлюбленного наконец отомщена. Ах, Неждан, Нежданушка! Сокол ясный! Почему не дожил ты до великого дня? Ее охватило жгучее желание оказаться там, по другую сторону бранного поля, среди переполненных ликованием, смелых, веселых людей, чтоб навстречу ей на лихом коне летел взявший на меч ненавистный город лада милый Неждан.

Но потом, когда они, наконец, добрались до сокрытого зарослями и болотами походного лагеря, где ждал их Давид, девушка вспомнила о слове, которым связал ее отец и которое она подтвердила, дав клятву во время церемонии Тенаим. Негоже оставлять нареченного жениха в годину испытаний и бед. Да и что ее ждет, коли добрые боги позволят вернуться домой? Позорное вечное девичество подле стареющего брата, постылый брак?

Среди раненых, которых удалось вынести с поля боя, она видела Мстиславича. Вежды его были сомкнуты, черты осунувшегося лица искажала жестокая боль. Какой-то местный табиб с помощью устрашающего вида снадобья пытался остановить кровь, хлеставшую из широкой раны на его груди. Очесок и Костомол, которые и из этого выбрались невредимыми, хлопотали рядом. Всеслава так и не узнала, удалось ли Ратьше одержать победу над костлявой или в горючих песках на берегу моря Хвалисского он нашел свой последний приют (раненых и обоз пришлось оставить на одном из островов устья), но встречи с ним не желала ни на этом свете, ни в мире ином.

— Ты все-таки пришла!

Желая поскорее убедиться, что он не грезит наяву, Давид попытался подняться с сооруженного из войлока и овчин убогого ложа.

— Я твоя невеста и хочу, чтобы ты жил, — улыбнулась ему княжна.

— Разве отец тебе не сказал? — в голосе юноши вместе с радостью звучало удивление.

— У нас было мало времени для разговоров. Он вкратце описал битву, а также поведал о каком-то громе земном, который едва не стал причиной твоей гибели.

— И все? — казалось, молодой Ашина ждал еще каких-то подробностей. — Значит, мне просто померещилось, — горестно вздохнул он. — Грудь болит, — его запавшие еще глубже глаза наполнила смертельная тоска. — Недуг совсем затуманил разум, сокрыв от него смысл знаков священных книг, а мой бедный дед и вовсе видит в них только то, что угодно ему. Столько благих пророчеств, и ни одно не сбылось!

— Не отчаивайся! — попыталась ободрить его Всеслава. — Возможно, для их осуществления еще не пришло время.

— Или они сбудутся, но не с нами и не здесь.

Хотя ребе Ицхак успел вынести из града и шкатулку со свитками, и почти все необходимые для наблюдений за звездами приборы, Давид ему больше не помогал. Изнурительные дневные переходы, а на пути к устью им постоянно приходилось то прорубаться сквозь заросли ивняка, то переправляться через бесчисленные рукава, протоки и ерики, то брести по пояс в грязи, преодолевая лиманы и болота, настолько изматывали его, что вечером у него не всегда хватало сил даже на еду. Едва приклонив усталую голову, он забывался, и лишь для того, чтобы проснуться от мучительного кашля или кошмарных видений, вызванных тревогой и душным, наполненным зловонными испарениями воздухом. В степи и предгорьях дышать стало легче, зато увеличилось и количество опасностей, подстерегавших в пути.

По мере удаления от устья Итиля расстояние между отступавшими и преследователями неумолимо сокращалось: доскональное знание местности, являвшееся преимуществом обитателей каганата в заболоченной низине, изрезанной бесчисленными водными потоками, было утрачено. Отряды хазарского арьергарда едва ли не каждый день вступали в стычки с дозорными Святослава, один раз руссам удалось прорваться до самого лагеря.

— Да это какой-то шайтан степной, а не князь! — негодовал Иегуда бен Моисей, подсчитывая потери. — Можно подумать, у его людей не кони, а крылатые тулпары! Поскорей бы добраться до гор. Там руссам не поздоровится!

Однако, как выяснилось, основную опасность для тархана и его близких представляли вовсе не руссы.

Хотя отступавшее в сторону Кавакасийских гор хазарское войско с каждым днем увеличивалось, принимая в свои ряды как отдельных ратников, так и целые роды вместе с семьями, домашним скарбом и стадами, его боеспособность по-прежнему оставляла желать лучшего. Отборные бойцы, еще раз доказавшие свою доблесть в битве, были измучены и обескровлены. Многие из них уже по дороге умирали от ран, другие каждый день гибли, пытаясь хоть как-то сдержать стремительное наступление русского сокола. Ремесленники же и торговцы, которые взяли в руки оружие едва ли не первый раз в своей жизни, не имели ни нужного опыта, ни должной воли к борьбе. Привыкшие к унылым, но размеренным будням мирных дней, они пасовали перед малейшими трудностями и вместо воевод слушали своих жен, которые с каждым днем роптали все громче и громче.

Несмотря на то, что войско отступало по старому караванному пути, на котором еще испокон века были обустроены места для стоянок и вырыты колодцы, в бесплодном краю, среди солончаков и песчаных бугров, воды катастрофически не хватало. Еще хуже дело обстояло с кормом для животных. Солнце выжгло траву еще в начале месяца Липеня, кони слабели с каждым днем, о выпасе овец и вовсе речи не шло: хотите — забивайте, не хотите — катитесь к шайтанам степным.

Напрасно воеводы и старейшины рассказывали о садах и виноградниках Семендера, до которых оставалось не более трех-четырех дней пути, напрасно пытались пробудить в усталых озлобленных людях стойкость, напоминая о славных предках, которые в поисках новой земли, не сходя с коня, преодолели полмира. Разгневанные горожане не желали ничего слышать. Вместо того, чтобы сообща противостоять трудностям, они с утра до ночи стонали и ныли, оплакивая прежнее житье, представлявшееся им теперь едва ли не райским, препирались, выясняя, кто и что кому должен и кто в случившемся виноват.

Кто ищет, тот, как известно, всегда найдет, тем более, что и искать особо не приходилось. Освещенный мудростью предков обычай возлагал ответственность за любую напасть, случившуюся в каганате, на того, кто являлся Тенью Бога на земле. Конечно, беды случались и прежде. Так, около трехсот лет назад под натиском арабов пали Семендер и Беленджер, а столицу пришлось переносить в более безопасные в этом отношении полуночные края. Но тогдашний каган стоял во главе войска, и потому никому в голову не приходило попытаться, пролив его кровь, умилостивить гневных богов.

Хотя Давид мужественно сносил все лишения, люди видели пятна крови, выступавшие у него на губах, помнили, как во время битвы он упал с коня, неспособный не только принести воинству победу, но даже сохранить свой щит. Страх перед будущим, разочарование и безверие ожесточали измученные сердца, рождая в умах кромешные мысли. О благополучно добравшемся, по слухам, до Саркела царе Иосифе больше никто не вспоминал.

— Нас обманули! — роптали вынужденные покинуть родной город жители Итиля. — Вместо кагана калеку подсунули. Великие Тенгу назвали число двадцать два. Жрец сказал двадцать два года, а может, боги имели в виду двадцать два дня?

— Этот сопляк и в седле-то удержаться не сумел! Куда ему войско в битву вести! — презрительно пожимали плечами воины, как никогда нуждавшиеся в сильном, а главное, удачливом вожде.

Иегуда бен Моисей им бы подошел, тем более, что он тоже принадлежал к роду Ашина, но Великие Тенгу почему-то выбрали не его.

— Раз новый каган принес нам беды, путь он за них и отвечает! — вторили им крестьяне, вынужденные, покинув плодородные земли, искать спасения в жгучей пустыне. — Оросим его кровью здешний песок. Может быть, свершится чудо, и на этом месте откроется источник с пригодной для питья водой?

Хотя Иегуда бен Моисей и другие тарханы, беи и воеводы делали все возможное, чтобы эти разговоры пресечь, а их зачинщиков вычислить и наказать, волна негодования продолжала набирать силу. Те же самые люди, которые всего пару недель назад ликовали, избрав нового кагана, теперь думали о том, как его умертвить. Преданные ханам Ашина воины не спускали с Давида глаз, оберегая его и днем, и ночью, но даже они не могли оградить его от незаслуженных оскорблений и нападок. Дочь иной земли, Всеслава особенно остро ощущала разлитую в воздухе ненависть. После того, как однажды у колодца разгневанные женщины, вцепившись ей в косы, попытались разорвать одежду и расцарапать лицо, Иегуда бен Моисей и ей запретил покидать без сопровождающих шатер.

— Ничтожные твари! — в сердцах выговаривал тархан, вернувшись из дозора в лагерь и застав там очередную волну недовольства. — И ради них мои лучшие люди каждодневно рискуют головой! Неужто они не понимают, что, оставив их на произвол судьбы и милость руссов, мы бы уже давно достигли Семендера!