Оксана Токарева – Под знаменем Сокола (страница 73)

— Вот уже две сотни лет каганы не покидали стен этого дворца!

Хотя из уважения к Божеству, вместилищем которого на Земле является каган, Иегуда бен Моисей, едва войдя в покои сына, так же, как другие беи и сам бек, опустился на колени и старался не поднимать глаз, голос его рокотал гневно и грозно.

— Но вот уже две сотни лет никакой враг не вторгался так далеко в пределы нашей страны, — возразил ему юноша. — Что же делать, если воинам остаётся уповать только на Бога Израиля и на священную силу нашего рода?

— А кто привел страну к такому положению дел, когда единственный способ отстоять Град и принадлежащие нам по праву земли — склониться под пятой магометан? — не скрывая раздражения, отозвался Иегуда бен Моисей. — Какое право этот праправнук узурпатора, давно сменивший закон Моисеев на Золотого Тельца, имеет указывать, куда и когда идти прямому потомку великих ханов Ашина?!

— Последний потомок ханов Ашина, — отозвался Давид, проводя прозрачной рукой вдоль лезвия сабли, — идёт на брань только потому, что так велит ему долг.

— Этот поход убьет тебя! — почти простонал тархан. — Тебе сейчас даже тяжесть кольчуги вынести не по силам!

— Кагану не нужна кольчуга!

Юноша распрямился, лицо его приобрело отстранённо-вдохновенное выражение, глаза смотрели за грань миров.

— Само его имя — и броня, и щит. Книги открыли мне, что, если я выйду на поле, то останусь жив, если сокроюсь в Граде — погибну!

— Лучше бы твои книги поведали, как отстоять град, — устало опустился на подушки Иегуда бен Моисей.

— Судьба Града находится в руках Божьих и зависит от мужества его защитников, но мой дед, который, кроме Книг, предсказывает будущее по звёздам, говорит, что в ближайшие дни нам следует ждать добрых вестей.

***

Звёзды не обманули. На следующий день стало известно, что алп-илитверы ясов и касогов, обеспокоенные усилением Руси, а также вожди нескольких дружественных каганату племён страны гор привели своих людей. Одновременно с ними с другого берега Итиля пожаловали наконец и ожидавшиеся огузы, на помощь которых так рассчитывали бек и тарханы. Они, правда, привели не тьму воинов, а почти вполовину меньше: многие роды, чьи силы подточила не прекращавшаяся уже несколько лет засуха, просто не смогли собрать людей и лошадей. Да и снаряжение состояло в основном из копий и лёгких луков. А ведь даже простые хазарские и аланские ратники в большинстве своем имели сабли и пластинчатую броню или калочугу. Но огузы питали лютую ненависть к печенегам, угодья которых хотели бы получить в случае победы. Кроме того, многие из них рассчитывали за счет военной добычи поправить пошатнувшееся за время засухи хозяйство. Похожие надежды согревали и сердца горцев, о дикой свирепости которых в Итиле ходили легенды.

— А вот теперь повоюем! — воодушевлённо воскликнул тархан, узнав на совете о том, что силы достигли равновесия. — И пусть хорезмшах и царь булгар кусают локти и проклинают своего лжепророка, не надоумившего их прийти к нам на помощь! Сила рода Ашина и покров божественной Шехины хранят наш народ. Мы вернемся с победой, а затем сыграем веселую свадьбу!

На улицах Града, в последние дни оглашаемых только жалобным блеянием сгоняемой с окрестных пастбищ скотины, сетованиями виноградарей и землеробов, оплакивающих урожай, и скорбными воплями женщин, собирающих мужей на бой, царило радостное, почти праздничное оживление. Горожане приветствовали аланов и огузов едва ли не как избавителей, зазывали в свои дома, оказывая всяческое гостеприимство. Торговцы вновь открыли лавки, почти задаром отдавая не только еду и вино, но и красный товар.

Некоторые из них, кто все ещё пытался думать о выгоде (серебро всегда пригодится), нагружали короба, лодки, телеги и отправлялись на другой берег Итиля, где уже стояли шатры хазарских родов, пришедших из дальних улусов, где расположились лагерем аланы, горцы и огузы. Там с утра до ночи звучала музыка, не смолкали приветственные крики, ржали кони, гремели молоты кузнецов, звенело оружие. Хазары и их союзники заверяли друг друга в вечной дружбе, молодые воины состязались, показывая своё искусство, и горела пламенем на солнце броня эль-арсиев, чьё выступление в поход пришёл приветствовать весь град.

Воодушевление горожан, достигшее дворца кагана, причём не только покоев, но и людской, где находился главный очаг сборов, не могло не передаться непоседливому по природе Держко:

— И что ты мне там говорил, дурачина, — торжествовал игрец, полируя сбережённый дорогой меч. — Пришли твои огузы, как миленькие пришли! Еще и алан с собой притащили! Знают, за кем сила!

— Сила за тем, у кого Правда, — возразил ему Братьша. — А у хазар её нет.

— Ну что ты заладил, Правда, Правда.

Держко отряхнул песок с клинка и сделал несколько выпадов.

— Разве защищать свои дома и семьи — это не Правда?

— Если бы хазары столько лет не строили своё благополучие на Кривде, отрекаясь от собственных клятв, бесчинствуя на землях данников, облагая непомерными податями идущих через их земли купцов, глядишь, и на их свободу и жизнь никто бы не покушался!

— А ну тебя! Поступай, как знаешь! Хочешь — живи, хочешь — помирай, мне дела нет! С руссами или с хазарами, а я иду сражаться за себя и за своё богатство!

Всеслава вновь жила, точно в дурмане или в бреду. Приближающийся день битвы её страшил, а ночь не давала покоя, как и в Булгаре томя дурными снами. Её слух тревожил вой волков и клёкот коршунов, собравшихся попировать на костях русской рати, а взор застилал кровавый рассвет над отданным на разграбление пылающим Градом.

Она просыпалась в холодном поту, но едва снова пыталась смежить веки, как попадала во власть нового ещё более чудовищного кошмара. На усыпанном трупами людей и животных, на сажень вглубь щедро засеянном обломками оружия мёртвом поле в отчаянном смертельном единоборстве клинок в клинок, грудь в грудь, глаза в глаза сходились сын с отцом и брат с братом. В этом ли мире происходил осуждаемый богами и людьми поединок или уже в ином, Всеслава не знала. Она лишь вновь и вновь обречена была наблюдать, как Неждан и Давид, пронзённые копьями, изрубленные мечами, падали наземь, навеки проваливаясь в клокочущую бездну, а протестующий отчаянный крик тархана застывал у него в горле, перерезанном клыками первопредка-волка.

— Будь осторожен! — вторя тысячам женщин Града, умоляла княжна Давида, глядя, как юноша, преодолевая слабость, упражняется с саблей. — Тебе совершенно не обязательно выходить на поле, ты каган, достаточно твоего знамени!

— С таким же успехом я мог бы остаться во дворце, — подобно тысячам мужчин отшучивался молодой Ашина. — Не переживай, меня так же, как и царя Иосифа, будут охранять эль-арсии, а они вступают в битву лишь когда надо нанести решающий удар. Ты, словно птица Симург, пришла в мой дом, чтобы принести исцеление, — продолжал юноша, глядя на Всеславу полными обожания глазами. — И я верю, что любовь к тебе и в грядущих испытаниях меня сохранит!

Почти те же слова, только на другом языке, говорил, прощаясь с ней в Корьдно и во время их недолгого тешиловского счастья, Неждан. Если бы она в самом деле имела силы хоть кого-нибудь защитить и спасти!

А тут еще Мстиславич, докучный и постылый. Словно охотник или убийца, он выслеживал девушку в коридорах дворца, пытаясь ранить не ножом, так словом. После вестей о союзниках он осмелел настолько, что заявился прямиком в её покои. Решил лишний раз укорить великую княжну земли вятичей опрометчивостью выбора корьдненских бояр и светлейшего Ждамира.

— Говорил я ему, нечего с руссами заигрывать, нечего в свои земли пускать. Пустая это затея, с хазарами силой тягаться. Уж не знаю, как теперь твоему бедному братцу удастся княжую шапку сохранить!

Хотя перед мысленным взором объятой ужасом Всеславы уже неслись орды беспощадных степняков, вторгающихся в землю вятичей, чтобы покарать за отступничество, девушка постаралась сохранить самообладание:

— Уж ты, Мстиславич, помолчал бы про руссов, — презрительно бросила она. — Больно хорошо после драки кулаками помахивать да других учить. Где ж была твоя ученость прошлым летом? Вот одолел бы тогда Хельги Лютобора, глядишь, у нашего воинства и его предводителей уверенности бы прибавилось. Я слыхала, Хельгисон еще раз успел тебя уму-разуму поучить. Что ж ты никак его не побьёшь? Силенок мало или, как зимой, Небеса благословления не дают?

— На этот раз дадут!

Глаза Мстиславича сверкнули лютой ненавистью.

— Я привезу его в Итиль в оковах и самолично вновь прибью к деревянному коню. И его князя рядом. А Хельгисонова ублюдка из чрева ромейской ведьмы огненными клещами вытащу.

— Не изловивши бела лебедя, не рановато ли кушаешь?! — резонно заметила княжна. — Хельгисон вон и арабов одолел, и от эль-арсиев становище своих братьев защитить сумел, да и Святослав на своем пути не узнал ни одного поражения!

— И это говорит помолвленная невеста хазарского кагана, почти что жена? — издевательски рассмеялся Ратьша. — Не боишься, что восхваляемый тобой Хельгисон твоему женишку малахольному башку-то проломит?

— Боюсь! — честно призналась Всеслава. — Потому буду за Давида всех богов молить!

— А за меня? — эти слова прозвучали так неожиданно, что Всеслава не нашлась даже, что ответить.