Оксана Токарева – Под знаменем Сокола (страница 64)

— Он принял яд, — пояснил Анастасий. — Я не догадался его обыскать, а он, видимо, таким образом решил избежать пристрастного допроса.

— Много он об этом думал, когда тебя хазарам выдавал, — взяв себя в руки, проворчал воевода.

Анастасий тем временем обозревал картину недавно завершившейся битвы, не находя среди пленных и убитых ещё одного человека, которого стоило расспросить.

— Ратьши здесь нет, — пояснил Александр, и критянину почудилось, что он услышал вздох облегчения, вырвавшийся из уст Войнеги. — Я позволил ему уйти. Секрета он всё равно не знает, а потому, брать его в плен только себе дороже. Кому бы он ни служил, он дедославский княжич, потомок Вятока и Ляха. Как пойдут на хазар его сородичи, коли мы позорной казнью или пленом оскорбим княжескую кровь.

— А как же Всеслава? — удивился Анастасий.

— Ты разве не понял, княжны у него нет. Похоже, он сам хотел бы узнать о её судьбе.

— Похоже, ты прав.

— И, стало быть, сбываются худшие опасения, — покачал многотрудной головой дядька Нежиловец.

— Время покажет, — сказал воевода. — А пока, главное — придумать, как всё ваше путешествие вразумительно князю описать и объяснить.

— А что тут объяснять, — подала голос взошедшая на палубу взятого на меч кнара Феофания. Она внимательно посмотрела в сторону Радонега и Торгейра, которые под белы руки выводили из трюма немного потрёпанного спафария Дионисия, и повернулась к мужу:

— Беглый тать Ратьша и его хазарские приятели похитили строителя осадных машин и хотели через земли огузов вывезти его в каганат. Пришлось его выручать. Думаю, в интересах спафария подтвердить истинность этих слов.

Иду на вы

Солнце спряталось за горизонтом, знаменуя наступление времени отдохновения от праведных трудов земных. Прокаленная за день зноем почва еще продолжала отдавать тепло, но в напоенном пряными ароматами степных трав воздухе уже ощущалось смутное присутствие влаги. Звенели комары и цикады, сочно похрустывали травой пасущиеся неподалеку Серко и Буланый, потрескивал, выбрасывая в небо пучки сияющих искр, костер.

Как и предыдущие дни, ужин проходил в молчании. Они вообще за все время пути, а шли они по землям, прежде принадлежавшим каганату, уже шестые сутки, вряд ли обменялись двумя десятками фраз. Говорить было не о чем. Обоих погнала в дорогу без возврата боль, но оба взрастили в себе слишком много гордости и упрямства, чтобы с кем-либо эту боль делить. Да и о чем они могли друг другу поведать? Невеселые обстоятельства, сделавшие отрока и воеводу горькими бобылями еще до произнесения священных брачных клятв, оба и так знали отлично. А чувства… Разве летучие, бесплотные слова способны выдержать эдакую тяжесть?

Инвар, светлые волосы которого ловко скрывали слишком заметную на черной Неждановой голове седину, кажется, еще и чувствовал себя виноватым, что Всеславушку не сберег, что, пленившись Войнегиными ласками, не сумел предательства разглядеть. За собой Неждан тоже числил немалую вину. Зачем он, послушав князя и побратима, не отправился с ханом Кубратом в Булгар? Велика хитрость под булгарским платьем сокрыться, тем более, что даже безо всякого переодевания в толпе степняков он выглядел своим. Старый хан Азамат, вон, едва его увидев, сразу приступил с расспросами о родстве, а услышав ответ, надолго о чем-то задумался, подкручивая длинный седой ус:

— Ты извини старика, если чем обидел, но больно ты схож со знакомцем моим хазарским, каким я его в молодости запомнил. И знак у тебя, каким отмечает своих потомков только Ашина волк.

— Даже если это так, это ничего не меняет, — в сердцах бросил Неждан. — Хазары и те, кто им служит, дважды разрушили мою жизнь. Будь моим отцом хоть сам легендарный Тогарма, я не питаю к поганым ничего, кроме ненависти и вражды!

— И все же на твоем месте я не стал бы отрекаться даже от такого родства, — заметив, что побратим хочет свести родимое пятно, остановил его Лютобор. — Может, еще в хазарской стороне пригодится! С волками жить — по-волчьи выть! Я тоже в том году не мыслил, вытаскивая из реки хазарского мальчишку, что стану его отца в молитвах поминать.

Когда костер догорел, путники стали устраиваться на ночлег. Спать легли одновременно: нести по очереди стражу не имело смысла. Отоспавшийся за день у хозяина на седле Кум и умные кони лучше любых сторожей чуяли приближение малейшей опасности и сразу давали знать. Подстелив плащ и подложив под ребра побольше сухой травы, Неждан уже начал проваливаться в блаженное забытье, в котором Всеслава-краса по-прежнему открывала ему свои нежные объятья (ох, какую горькую тоску приносило пробуждение, впрочем, боль хоть и не избытая, но передуманная и пережитая, уже, вроде, и не совсем боль), когда серый Кум сердито заворочал.

Кто там еще? Если ночной разбойник или бродяга-печенег, прельстившийся статью добрых коней, сейчас ему не поздоровится! Десница Неждана привычно обняла рукоять меча, по другую сторону костра тревожно озирался Инвар, поднявшийся с оружием наизготовку в полный рост. Неждан, не выпуская из рук меча, неслышно откатился в темноту, готовый отразить любую атаку. Ну, Кум, давай же, давай, милый, покажи мне его! Но серый предатель вместо того, чтобы хватать или щериться, неожиданно по-щенячьи радостно заскулил и, оказавшись в круге света, принялся вертеть хвостом, прыгать, приседать и ластиться, явно приглашая кого-то на игру.

— Отстань, Кум! Да ну тебя! Что еще выдумал!

Меч застыл у Неждана в руке, на язык полезли слова, которые вслух произносить без надобности не стоит. Этот ломкий мальчишеский голос с мерянским выговором он бы узнал среди тысячи. Инвар стоял в той же позе и ругался на родном языке, разом поминая всех горных, лесных и морских троллей и не забывая про старуху Хелль. Все еще невидимый Неждан нырнул на миг в сумрак, и постреленок Тойво, а это был, конечно же, он, пойманным куренком затрепыхался у него в руках.

— Ты как здесь оказался? — забыв о старшинстве, приступил к мальчишке с вопросом Инвар, несомненно зная ответ.

Действительно, очутиться в самом сердце степи вдали от войска и человеческого жилья внучок волхва мог либо колдовством своего премудрого деда, либо, что представлялось более вероятным, при помощи своих двоих. Шел, шел да нашел.

— На север и в горы! — взлохматил вихры Инвар. — Вот попутчик, так попутчик! И что с ним прикажете делать?

— Отправить обратно! — сурово сдвинул брови Неждан. — Раз сюда добрался, стало быть, и назад дорогу найдет!

Услышав такой жестокий приговор, Тойво затрепетал всем телом. Губы его задергались, опушенные светлыми ресницами веки часто-часто заморгали, пытаясь удержать в глазах готовые брызнуть ручьем предательские слезы.

— А на что ты рассчитывал? — невозмутимо пожал плечами Инвар. — Нам с тобой возиться возможности нет! В хазарский плен очень захотел или на встречу со своими любимым батюшкой Велесом?

Тойво невероятным усилием все же удалось совладать с собой:

— Вы с Нежданом несколько раз спасали меня от смерти, — проговорил он почти внятно, только нос продолжал хлюпать. — Стало быть, моя жизнь принадлежит вам!

Инвар уже открыл было рот, чтобы сказать что-то наподобие «ну и катись со своей этой жизнью, откуда пришел». Неждан его остановил. Конечно, Тойво за свое безрассудное самовольство заслуживал хорошей порки, но не более того. То, что мальчишка, пробираясь пешком, догнал двоих конных, не заплутав, не провалившись в какой-нибудь овраг, а главное, не став добычей хищников о четырех или о двух ногах, иначе как чудом назвать было нельзя. А чудеса, как известно, не свершаются дважды. Слишком сильно бывший корьдненский гридень любил и уважал старого Арво, чтобы бросить на произвол судьбы в дикой и безводной степи его плоть. Инвар это, конечно же, тоже понимал. Не для того он в Тешилове спасал мальчишку от огня и меча, чтобы отдавать на съедение рыскучим волкам. К тому же, пока молодой урман не оправился от ран, внучок волхва на пару с Муравой за ним, как за родным, ходил, начисто забросив все детские забавы. Впрочем, воспоминание о молодой супруге вождя вернуло Инвара на сердитый лад:

— А о нашей боярыне ты подумал? — пристыдил он мальца. — Она, небось, тебя обыскалась, вся извелась, испереживалась.

— Да нешто я маленький?! — сердито насупился Тойво. — У юбки бабьей меня держать!

— А еще хвастался, что лекарем хочешь стать! — вернувшись к костру, молодой урман принялся раздувать почти погасшие угли. Нежданного, незваного попутчика не следовало, несмотря ни на что, заставлять голодать.

— Успеется! — легкомысленно махнул рукой Тойво, уписывая за обе щеки нехитрую походную снедь.

Судя по тощему узелку, предыдущие дни он питался исключительно попадавшимися в редких перелесках ягодами и родниковой водой.

— Сначала я хочу воинскому ремеслу как следует научиться! А лечьбой можно заняться и потом. Дед вон мой тоже по молодости в походы ходил, и дяденька Анастасий, хоть людей лечит, а дерется почти не хуже вас.

Неждан с Инваром переглянулись: ну как тут возразить, когда они оба об иной доле, кроме воинской, даже не мыслили.

И все-таки неспроста вещий Арво нарек непоседливому внучку имя Тойво — надежда. Словно шустрый весенний ручей зажурчал меж двух выжженных дотла берегов, вызывая к жизни робкие ростки, казалось, навек похороненные под слоем горького пепла. И дело было не только в том, что их пустые и тягостные прежде вечера теперь заполняли мальчишеские забавы и дурашливая возня, в которой принимал активное участие серый Кум, а дни проходили в несмолкаемых разговорах. Открытый миру мальчуган не уставал удивляться его красе, не забывая высказывать свои впечатления. Собираясь в этот путь, они с Инваром оба знали, что за принесенные ими вести хазары еще как их «отблагодарят», и всеми силами стремились получить эту «благодарность», способную, наконец, пресечь опостылевшую жизнь. С появлением Тойво эти планы пришлось срочно менять: не губить же, в самом деле, ни за что, ни про что мальца.