Оксана Токарева – Под знаменем Сокола (страница 34)

— Пожар!!!!!

Это горело уже внизу, там, где Гостислав хранил наиболее ценные скоры и паволоки, горело по-настоящему (не везло в этом году светлейшему Ждамиру со скорами, да разве в скорах дело), и ясно было, что это не чья-то оплошность, а умышленный поджог.

В гриднице поднялся переполох. Кто-то пытался сбить пламя, но оно еще больше разгоралось, кто-то тщился пробиться к находящемуся в подвале колодцу, но там все оказалось завалено какой-то непонятной рухлядью, кто-то в спешке выхватывал из огня какие ни есть вещи, кто-то в панике устремился к выходу, там образовалась давка. Истошно вопили и визжали женщины, плакали дети, стонали раненые.

— Добро княжеское спасайте! — орал примчавшийся в детинец, едва завидев выбивающееся из окна светелки пламя, сотник Гостислав. — Здесь у меня одних соболей сорок сороков, да куниц столько же, а еще паволоки! Погорит же все!

— Раненых вынесите сначала да выведите детей, пока в дыму не задохнулись! — посоветовала ему не потерявшая и здесь самообладания Мурава. — После о скорах плакать будете.

— Где княжна? — безумными глазами глянул на нее бедняга сотник, только сейчас сообразивший, что дочь светлейшего Всеволода могла оказаться и наверху.

— Здесь я! Все в порядке! — закричала еще от лестницы Всеслава.

Гостислав бухнулся ей в ноги:

— Не вели казнить, княгинюшка, матушка! Не уберег! Пять лет добро княжеское собирал, приданое твое готовил, а тут такая беда! Ну, если дознаюсь до поджигателя…

— Да погоди ты с дознанием, — чуть не силой заставила его подняться Всеслава. — Боярыня дело говорит, надо сначала людей отсюда вывести, пока друг друга не подавили!

И, отправив едва не плачущего от обиды Гостислава обратно на валы, княжна вместе с Муравой принялись наводить порядок. Удивительно, но до того, как пламя выбралось из подклети в гридницу, им удалось не только успокоить женщин, собрать и вывести наружу всех детей, вытащить раненых, но и начать тушить пожар. Последнее, впрочем, было делом практически бесполезным: пламя, бушевавшее внутри детинца, прокладывало себе дорогу к крыше, и теперь можно было говорить только о спасении близлежащих строений.

Всеслава вряд ли сумела бы сосчитать, сколько раз преодолела путь от детинца к колодцу и обратно и сколько ведер воды передала. Глаза слезились от едкого дыма, заполонившего все кругом, надсаженное пересохшее горло сжимал удушливый кашель. Поскольку девушка уже плохо понимала, что с ней и где она, она не сильно удивилась, когда ей почудилось, будто возле одной из построек, примыкающих к детинцу, мелькнула знакомая сивая копна.

Княжна только усмехнулась про себя: вот неотвязный, уже всюду мерещится! Однако глаза ее продолжали смотреть в ту сторону, желая подтвердить или опровергнуть. Поначалу ничего не происходило. Тень от детинца и лепившихся к нему, словно цыплята к наседке, ключниц (сколько же их расплодилось за последние пять лет и как же они мешали тушить огонь) скрывала эту часть двора от глаз. Потом ей вновь почудилось там движение, послышались негромкие шаги, приглушенный лязг оружия, голоса.

— Берегись! — хотела крикнуть Всеслава, но раньше, чем какой-либо звук вырвался из ее горла, в воздухе пропели в лад три или четыре стрелы, и трое воинов, которых Гостислав все же оставил у ворот, даже не вскрикнув, упали на землю.

Впрочем, этот выстрел пропал втуне. На пути вероломных захватчиков встал Инвар.

— Измена! — вскричал молодой урман, пытаясь покрыть шум битвы и грохот ледохода.

Нимало не заботясь о том, что у Ратьши не менее двух десятков бойцов, а у него не более, чем полдюжины (остальные руссы сражались у Гостислава на валу), он вступил в бой.

Прыгнув вперед, юноша зарубил сразу двоих кромешников, но третьим на его пути оказался дедославский княжич, который очень не любил, чтобы в его планы вмешивались. Впрочем, про Инвара тоже неспроста говорили, что он родился на боевом корабле, да и первый бой принял, едва переступив пору отрочества. Он ответил выпадом на выпад и ударом на удар, и трудно сказать, чем бы закончился для княжича, да и для всех остальных этот день, если бы среди вражеских шлемов юноша не различил золоченый шишак с узорчатой стрелкой, отлично известный и Всеславе. Чай, сама вместе с отцом незадолго до его гибели для милой подруги выбирала.

Ой, Войнега, Войнега! Так вот какое солнце согревало тебя последние дни, вот какая греза без остатка заполонила твой разум, вытравив память об отце и об отчизне! Конечно, Всеслава и сама многим бы поступилась ради любви. Для своего безродного Неждана с радостью бы отказалась и от княжеского венца, и от великой чести стать матерью светлейшего властителя. Но предать огню дом, под кровом которого только этой ночью спала, обречь на гибель целый город, не задумываясь, погубить несколько сотен ни в чем не повинных людей! Да как потом предкам в ином мире в глаза посмотреть?! Впрочем, Войнега всегда жила одним днем.

Инвар пошатнулся. Его руки, сжимавшие меч, все еще продолжали двигаться, отражая выпады княжича (все-таки хорошую школу дал своему ученику Лютобор), но душа, чьи недавно оперившиеся крылья дотла спалило первое предательство, корчилась в муках и вряд ли могла телу помочь, а что такое тело без души.

Но видно пригожий юноша приглянулся одной из валькирий, много их тут носилось нынче, битва — их стихия. Раньше, чем меч Ратьши опустился, чтобы пресечь жизнь, которой Инвар уже не дорожил, кромешники силой, превосходящей вчетверо, наконец, доломали соратников молодого урмана. Пали засовы ворот, тяжелые створки со скрипом подались, и бурлящая лава всадников хлынул в образовавшийся проем, сметая все на своем пути. Инвар и Мстиславич оказались по разные стороны этого живого потока, но это уже не имело значения.

Битва превратилась в бойню, ибо Гостислав и его воины, сражавшиеся на валу и радовавшиеся, что им удалось отбросить противника, не успели даже понять, что происходит, не то, чтобы дать какой-нибудь отпор. Все произошло гораздо быстрее, чем об этом можно было рассказать. Древнее пророчество о судном дне сбывалось для Тешилова с неотвратимой неизбежностью. Привычный Всеславе мир рушился, погибая в огне.

Люди искали милосердия, а находили лишь смерть. Путей для отступления не осталось — детинец, надежа и опора, пылал, точно гигантское чучело Мораны-зимы на Велесовой неделе. Сил для прорыва тоже: много ли может пеший против конного. Разобщенные ратники, разбросанные по всему граду, поднимали оружие лишь затем, чтобы успеть нанести удар-два, прежде, чем погибнуть, даже не мысля уже о том, чтобы не то что оборонить добро, об этом уже никто не думал, но хотя бы защитить женщин и детей.

Каменея от ужаса, княжна наблюдала чудовищную картину резни. Она видела, как падают на землю отрубленные головы, руки, ноги, как хлещет из ран алая горячая кровь, как бешеные кони топчут простертых на земле раненых и умирающих, как кромешники бездумно стреляют из луков в заполошно машущих бессильными крыльями кур и гусей и поддевают на копья плачущих младенцев. А чтобы у побежденных не возникло соблазна укрыться в домах, кромешники бросали на крыши пылающие факелы и головни. Солома и тес даже весной занимаются быстро.

То тут, то там свистели волосяные арканы и раздавались удовлетворенные возгласы, уж кто-кто, а хазары пришли в Тешилов прежде всего за ясырями. И пока одни спешно потрошили княжеские ключницы, вываливая в грязь драгоценные соболя и узорчатые паволоки, опустошали погреба, выводили из хлевов жалобно мычащую скотину, другие вели охоту совсем иного рода. Не успела еще впитаться в землю кровь пронзенного аж тремя копьями Гостислава, а уже какой-то чернобородый здоровяк затягивал веревку на запястьях его жены. Еще двое куда-то тащили, перекинув через седла, точно тюки, близняшек Суви и Тайми, третий, сбив наземь, волок за конем по грязи полузадушенного Хеймо.

И по праву победителя, оглашая приговор гибнущему граду, над Тешиловым гремел голос Мстиславича:

— Раненых и детей в плен не брать! Времени нет с ними возиться! Тюками тоже не нагружайтесь! Все, что не успеете унести, — в огонь, безо всякой жалости! Княжну мне, главное, живой отыщите, бездельники!

Точно падший ангел, низвергнутый за гордыню в бездны исподнего мира и окончательно ожесточившийся в холоде и мраке, он находил особое удовольствие в том, чтобы создавать из порядка хаос, а из жизни смерть, предавая разорению то, что копилось поколениями усердных трудов. И безумная в своем упоении Войнега следовала за ним по пятам.

— Слышь! Мстиславич! — окликнул княжича один из его ближних, Всеслава даже знала его: за малый рост его прозвали Очесок. — А ты не боишься, что наши молодцы невесту тебе попортят? Попробуй тут разобраться, которая простая девка, а которая княжна!

— Да что мне теперь невеста! — зло рассмеялся в ответ хмельной от битвы и награбленных медов Ратьша. — Такая же полонянка, как и прочие: захочу — в тереме с почетом посажу, а захочу — чернавкой сделаю. Не стал Ждамир со мной рядиться по-хорошему, пускай теперь локти кусает!

И с этими словами он привлек к себе и поцеловал млеющую от восторга Войнегу.

Простая полонянка? Вот как?! Гнев и обида придали Всеславе решимости. Ну уж нет, милый братец! Дочь светлейшего князя никогда не станет твоей рабыней!