Оксана Токарева – Под знаменем Сокола (страница 29)

— Вайя… — повторил Анастасий мечтательно, вспомнив залитые теплым сиянием сотен свечей, украшенные пальмовыми и оливковыми ветвями гулкие своды храма святителя Николая в Ласити, расшитый крестами парчовый омофор деда-священника, возглашающего праздничный тропарь «Общее воскресение прежде Твоея страсти уверяя, из мертвых Лазаря воздвиг Христе Боже…».

— Ты точно не хочешь вернуться? — невесомая и мягкая, как ольховая сережка, рука сестры легла ему на локоть. В лицо глянули вещие синие очи. Если молодая ведунья и не обладала провидческим даром, в его душе она читала как в раскрытой книге.

— Зачем? — Анастасий пожал плечами, — Что мне там делать? Смотреть на пустые стены, окруженные сиротливой каймой могил? Вы-то с Александром точно туда не поедете, — добавил он с улыбкой.

Феофания, однако, осталась серьезной:

— Александр поедет, если ему велит его князь…

— Ты о предложении Калокира? — Анастасий поудобнее перехватил охапку вербы и обнял сестру. — Это все так туманно. К тому же, мы пока не знаем, что скажет Святослав, да и хазар еще надо как-то одолеть.

— Не обманывай себя, брат, — Феофания покачала головой в нарядной, расшитой жемчугом кике. — Ответ русского князя был предопределен задолго до того, как Калокир ступил на борт своей ладьи. Святослав же мечтал об этом всю свою жизнь!

— Ты все еще сердишься на него?

— На Святослава? Зачем?

Молодая женщина красиво повела плечами и пошла вперед, с уверенностью многолетней привычки отыскивая сухой путь на берегу весело журчавшего ручья.

— Он — князь и всегда потакал своим прихотям… За Александра переживаю.

— Да, непросто хранить верность вождю, который способен в любой момент предать, — вздохнул Анастасий. — Я сам это прошел с Калокиром.

— При чем здесь предательство, — невесело усмехнулась Феофания. — Для Святослава и властителей, подобных ему, люди — всего лишь фигурки на тавлейной доске, а жизнь — бесконечная игра. А тут еще этот ваш порох.

— Гершома и его спутников мы все равно упустили, — торопливо проговорил Анастасий, все меньше довольный оборотом, который принимал разговор с сестрой. — Теперь надо только молить Бога о том, чтобы он не добрался до своего Оттона или хазар.

— Я о другом!

Феофания посмотрела на брата проникновенно и печально.

— Ты ведь тоже знаешь, как его делать, брат!

Анастасий вздрогнул, совершенно обескураженный гениальной прозорливостью сестры. Он воровато глянул на Тойво, не подслушал ли чего. Конечно, как всегда наедине или почти наедине, они с сестрой говорили по-гречески, но внучок волхва схватывал все буквально на лету. К счастью, мальчишка носился по берегу, разыскивая запропастившегося невесть куда соболенка. Какое-то время понаблюдав за его пока бесплотными поисками и восстановив, как ему показалось душевное равновесие, критянин повернулся к сестре:

— Кто тебе это сказал? Александр?

Увы, голос все еще его не слушался.

Впрочем, Феофания виду не подала:

— Мы не говорили с ним об этом.

Ее прекрасное лицо осветила нежная и печальная улыбка.

— Но, думаю, он догадывается. Всегда догадывался. Вот поэтому я и прошу тебя уехать!

— Поздно!

Анастасий выпрямился, в голосе у него снова появилась сталь.

— Я присягнул на верность Святославу и от слова своего отрекаться пока не хочу. К тому же, — лицо его смягчилось, — я бы хотел увидеть вашего с Александром первенца.

***

— Онни! Онни! Хватит прятаться! Вылезай сейчас же! Ты же все равно не умеешь охотиться! Пропадешь в лесу от голода — пеняй на себя!

Верно, в другой раз Тойво нипочем не стал бы сердиться на затеявшего не к месту прятки пушистого любимца, но сегодня он опасался, нет, не потеряться — в лесу чувствовал себя едва не уверенней, чем на княжеском дворе, а вызвать недовольство или, того страшнее, утратить доверие Анастасия и его сестры.

Надо сказать, что в последние пару лун Тойво старался проводить вместе с молодым ромеем, которому был обязан жизнью, и его сестрой все то время, которое в своем распоряжении имел, без устали растирая в ступке различные снадобья, разбирая годное для перевязки стираное тряпье, копаясь в берестяных коробах с сухими травами. Хитрый отрок знал, что по малолетству в боевой поход его все равно не возьмут, и потому его единственный шанс попасть в хазарскую землю это воспользоваться дружбой Анастасия и отправиться туда в качестве его подмастерья, благо, лекарскому делу сызмальства учился, тем более, что ни критянин, ни дед Арво не возражали. Старик даже пошутил:

— Ну и ну, воистину ты, друг ромей, владеешь каким-то особым ведовством. Внука-то моего словно подменили. Прежде его за науку врачебную пряником печатным заманить не всякий раз удавалось, одно озорство имел на уме, а нынче от урока силком не оторвешь!

Помимо прочих обязанностей уроженец этих мест Тойво считал своим долгом служить молодым наставникам еще и проводником. Вот и нынче, как только боярыня Мурава, завидев лоскуты синего неба, проглядывающие из-за плотной завесы тяжелых обложных облаков, словно незабудки на вешнем лугу, засобиралась с братом в лес, наломать вербы для Белого Бога, Тойво вызвался их проводить.

Хорош проводник! А если, пока он тут по кустам шарит, пушистого бесенка кличет, его наставники в трясину забредут (это, конечно, вряд ли: боярыня Мурава разумела лес не хуже финнов) или в Тешилов одни вернутся, прости-прощай все планы и мечты!

— Вот ты где! Попался разбойник!

Нет, не зря он все-таки назвал соболенка Онни — счастливчик. Такой точно не пропадет. Не успел от хозяина отбиться, уже добычу нашел — родившегося этой зимой детеныша выхухоли. Правда, что делать с этой добычей, соболенок явно не знал. Лежавший на спине выхухоленыш слабо отбивался задними перепончатыми лапами, подняв веслообразный хвост и поводя по сторонам длинным, внимательным носом, а Онни сидел на нижней ветке ольхи и отчаянно верещал, пытаясь то ли позвать на помощь, то ли запугать неведомое диво.

— Ах ты, бедолага! И угораздило же тебя так далеко от воды уползти. Норку затопило? Ну и что теперь с тобой делать? Тебя ведь любая куница или лис запросто сцапают! — боярыня Мурава, наконец, отыскавшая внука волхва и его пушистого любимца, подхватила выхухоленыша на руки, спасая от гнева Онни. — Ну ничего, отнесем тебя к реке, там, глядишь, и сородичи твои отыщутся!

Тойво только снисходительно головой покачал. Баба, она баба жалостливая и есть. Все равно, кого пестовать — дитя малое или звереныша.

А ведь поначалу он молодую ведунью слегка побаивался: уж больно строго и даже сурово держала себя красавица. А уж о батюшке Велесе и его слугах как отзывалась, лучше не повторять. Мудрому деду Арво, гостившему у княжны в Тешилове, отчасти удалось развеять это предубеждение. Чай, волхвы тоже люди, и люди разные. А уж после того и Тойво получше молодую боярыню узнал, и оказалось, что Мурава-краса вовсе не строгая и не суровая, а добрая, ласковая и приветливая. Недаром и раскапризничавшиеся младенцы затихали у нее на руках, и испуганные лошади успокаивались с ней рядом, и собаки прекращали брехать, дружелюбно крутя хвостами, а уж грозный Малик или Нежданов Кум льнули к ней, как не всякие домашние сторожа и мышеловы льнут.

— Это что за уродец? — к сестре присоединился теперь и Анастасий. — Это кикимора или лемур?

Тойво назвал.

— Вы… кто? — переспросил Анастасий. — Слово-то какое-то срамное.

— Слово как слово, — пожал плечами Тойво. — Да и зверь не самый бесполезный. У него мех не хуже бобрового, но мы его ради мускуса добываем. Бабы одежду в укладках выхухолевыми хвостами прокладывают от паразитов и ради приятного запаха.

Зная по опыту, что любопытный, как трехлетнее дитя, ромей не отвяжется, пока не узнает о выхухолях буквально все, Тойво приготовился изложить то, что сам о них знал: чем питаются, как детенышей выкармливают, каким образом под водой дышат. Но в это время внимание мальчишки и его спутников привлек знакомый внуку волхва и новгородской боярышне с малолетства победный и весенний звук: сухой треск и нарастающий гул, словно плотники расщепляют на доски не менее сотни сосновых стволов.

— Что происходит? — мигом позабыв про выхухоль, удивленно прислушался ромей, точно знавший, что ладьи для похода рубят или в Дорогобуже у Днепровского волока, или ниже по течению Оки, а здешние землеробы только присматривают места для новых пожог, ожидая, пока снег сойдет.

— Река пошла!

Тойво снисходительно улыбнулся неосведомленности своего ученого спутника. Неужто и в самом деле есть где-то края, где реки не замерзают и в середине зимы на деревьях висят спелые плоды?

— Ну, слава Богу! — Анастасий улыбнулся. — А то князь Святослав и его воеводы с этой злонравной погодушкой просто извелись. Хотели уж выходить на реку и топорами раскалывать льды!

— Теперь осталось совсем чуть-чуть потерпеть! — деловито отозвался Тойво. — Дождаться, пока лед сойдет, и можно ставить на воду ладьи!

— Думаю, на это стоит поглядеть! — заметил Анастасий, вопросительно глянув на сестру.

Молодая боярыня рассеянно кивнула. Она слушала горестную песню гибнущего льда, и на ее юном прекрасном лице улыбка сменялась тенью, а тень — улыбкой.

Возле реки царил настоящий переполох. Упорно сопротивлявшийся напору талых вод и солнца лед, наконец, поддался и пошел трещинами, изгибавшимися причудливыми линиями, похожими не то на зигзаги молний, не то на плетение гигантской паутины. Еще немного, и все великолепные мосты, которые так любовно наводила за долгие месяцы владычица-зима, умчатся прочь, открывая дорогу горделивым стругам и неповоротливым плотам.