Оксана Токарева – К морю Хвалисскому (страница 88)

Мерянин с некоторой робостью вступил под гулкие своды ромейского храма. Уж слишком суровую кротость и непреклонное смирение излучали окруженные золотым сиянием светлые лики земных соратников Бога и его бесплотных крылатых вестников, а сплоченные в стройный хор голоса людей, обращенные в молитвенном пении к Небесам, звучали такой непоколебимой уверенностью в истинности своей веры. Потом, однако, свет лампад и свечей, запах благовонного ладана и исполненное доброты лицо священника, отца Артемия, уроженца далекой Антиохи, успокоили его, и он стал с интересом прислушиваться, пытаясь уловить знакомые звуки и слова.

Увлеченный службой, Тороп почти не разглядывал прихожан, мимолетом улавливая и не оставляя в памяти фигуры и лица. Тем удивительнее было видение, которое посетило его, когда, поглощенный новыми впечатлениями, он не то задумался, не то задремал. У иконы Святого Георгия стоял наставник. Пламя свечей золотило короткие жесткие кудри, отражалось в знакомых переливчато-самоцветных глазах. Мерянин непроизвольно позвал на помощь батюшку Щура, и видение исчезло. Остался только лик святого воина на иконе, опаленный огнем, но по-прежнему нетленный.

По окончании службы Мурава подошла к священнику с просьбой отслужить панихиду по Вышате Сытеничу, а также упомянуть во время завтрашней литургии имена близких и родных.

Отец Артемий, огненноглазый и горбоносый, носивший по обычаю своей земли на правой руке втравленное, как у Лютобора, под кожу искусно выполненное изображение Креста Господня, долго и внимательно читал исписанный аккуратным почерком боярышни берестяной свиток.

— Я ждал тебя, дитя мое! — сказал он наконец, одаривая девушку благословлением. — Я выполню все, о чем ты просишь, но знай, что об упокоении души твоего отца в моем храме молятся уже в течение восьми дней и будут молиться еще год. Так пожелал твой крестовый брат.

Видя, что Мурава хочет, да не может что-то спросить или сказать, он ласково, по-отечески улыбнулся:

— Не удивляйся! Анастасий, внук отца Феофана из Ираклиона, — мой большой друг, и я рад был узнать, что он пребывает в добром здравии. Видишь ли, — продолжал он, — я сам не чужд искусства врачевания. Если ты уделишь немного внимания и осмотришь мой скромный сад, ты найдешь там немало растений, пригодных для этой цели. В семье твоего брата все были замечательными целителями, и я почерпнул из общения с этими людьми немало нового в период ученичества в Царьграде и позже, когда служил вторым священником в базилике святой Екатерины на Крите. Я готов тебе об этом поведать, однако для начала ответь мне на один вопрос: кем приходятся тебе Ксения, Димитрий и Феофан, об упокоении душ которых ты просишь меня помолиться?

Мурава объяснила.

Отец Артемий внимательно выслушал ее, загадочно посмотрел и сказал:

— Если ты не уверена, что твоего брата нет среди живых, может быть, лучше все же помолиться о его здравии?

***

Когда новгородцы покинули гостеприимное подворье, возле церкви было уже совсем безлюдно, только в тени стены на земле дремал какой-то печенег или огуз, одетый в войлочный халат с простым кожаным поясом и изрядно потрепанную, надвинутую на самые глаза шапку. Возле него спал, свернувшись калачиком, какой-то зверь.

Новгородцы, обсуждавшие знакомство со священником, не обратили на чужака внимания: мало ли в Итиле бродяг, и хотели пройти мимо. Однако Мурава неожиданно остановилась и порывисто шагнула в его сторону. Человек, который, как оказалось, вовсе не спал, поднялся, снимая шапку, и из груди всех новгородцев вырвался радостный возглас:

— Лютобор!!!

— А я, было, подумала, что в церкви мне мерещится! — краснея, призналась Мурава, и Тороп понял, что переливчатые глаза видел не только он.

— Твой крестовый брат передал мне письмо к отцу Артемию, — пояснил русс, — и тот, обрадованный добрыми вестями о старом друге, которого числил погибшим, предложил мне остаться на подворье. Я решил принять это гостеприимное приглашение. В здешних караван-сараях, конечно, тоже можно найти все необходимое, но там слишком много любопытных глаз. К тому же, отец Артемий терпимо относится к людям вроде меня, впрочем, это, может, потому, что у него самого все руки в рисунках…

— Глупый! — рассмеялась Мурава, и Тороп подумал, что видит ее улыбку впервые за много дней. — Он же антиохиец! Они с благословления своего патриарха специально наносят на тело различные знамена в память о том, что совершили паломничество в Иерусалим.

Тороп, как и прочие гридни, с щенячьим восторгом взиравший на обожаемого наставника, про себя все же подумал, что, говоря о причинах, побудивших отца Артемия оказать гостеприимство другу Анастасия из Ираклиона, Лютобор кое-что утаил. Хотя священник-антиохиец прикипел душой и к своему храму, и к налаженному быту подворья, и к годами взращенной пастве, он, тем не менее, не мог не радеть за интересы империи и неотделимой от нее церкви. Сегодня эти интересы совпадали с интересами Руси, были направлены против алчных хазарских владык и, в конечном счете, против усиления ислама у северных границ. Потому приютить у себя на подворье человека русского князя отца Аремия побуждали не только дружеские чувства, но и обязательства перед Родиной и верой.

Затем Лютобор спросил своих товарищей, как им живется-служится с новым вождем и не обижает ли Белен оставшуюся на его попечении сестру. Улыбка на губах Муравы померкла, девушка замолчала, опустив голову. Зато новгородские парни заговорили все разом. Выложили все, без обиняков. И про Беленово самовольство, и про Булан беево сватовство. По мере рассказа лицо русса все больше и больше мрачнело, рука непроизвольно тянулась к мечу. Похоже, он в который раз пожалел, что тогда в лесу, поучая невежу боярского племянника, обошелся одной пятерней. Наконец, когда жалобы достигли предела, Лютобор не выдержал:

— А вы чего же молчите? Али вы не воины, али не дружина?

— А что мы можем? — развели руками парни.

— Да такого вождя взашей гнать надобно, а то и просто за борт!

— Да что ты говоришь?! — возвысил голос дядька Нежиловец. — Ты что, к бунту нас призываешь?! Белен Твердич, какой бы он ни был, родич Вышаты Сытенича и боярина Сытеня внук! К тому же, он пока Правды не нарушал.

— А сестру неволить за поганого хазарина — это по Правде? Благо, за сироту в чужом граде и заступиться некому!

Дядька Нежиловец покачал понурой головой.

— Тут, конечно, правды немного будет. Но ведь у Белена с хазарином пока дальше слов дело не идет.

— И на том спасибо, — мрачно усмехнулся русс.

Он отстегнул от пояса знакомый новгородцам кинжал с навершием в виде головы барса (памятную вещицу ему вернул гость Мал) и протянул его Мураве.

— Если твой братец от слов начнет переходить к делам, пошли человека с этим к отцу Артемию. Даже если придется в одиночку перебить всю тьму эль арсиев, женой Булан бея тебе не быть!

***

Следующие дни Мурава, да и не только она, жила ожиданием службы в храме отца Артемия. Увидеться с Лютобором удавалось, правда, не всегда, а еще реже доводилось переговорить. Периодически в храм наведывался и Белен, да и у Лютобора имелись в граде дела, о которых новгородцы только догадывались. И потому, что встречи были кратки и редки, уже возможность увидеть в толпе у алтаря знакомый потертый халат или различить в полумраке блеск переливчатых глаз представлялось уже радостью, не говоря о том, чтобы услышать звук голоса или почувствовать пожатие твердой, уверенной и такой надежной руки.

От Торопа не укрылось, что русс, обычно сторонившийся христианских молитв и обрядов, стоя в храме отца Артемия, с интересом прислушивается к ходу службы и даже, кажется, повторяет слова уже знакомых песнопений и молитв. Неужто в его душе созрело решение, которого так ждала от него та, которую он любил?

Зато на подворье творилось такое, что хоть не возвращайся. Поганый Булан бей там едва не ночевал. Важно попивал мед, поигрывал с Беленом в нарды или кости да рядился с молодым боярином о размере выкупа за сестру.

Прочие гости с Руси, глядя на таких друзей, обходили новгородскую избу стороной, словно там поселилась холера или чума. Им-то самим в хазарском граде приходилось ох как не сладко. Даже Мал, мужик в этих делах тертый и тороватый, а и тот раскаивался, что за выгодой погнался.

Про корабль его, правда, никто не пытал: для степняков все ладьи, как для славян или руссов овцы, были на одно лицо, различаясь лишь размером да цветом. Зато от мытарей всех чинов, царских слуг да чади кагана купцы не ведали, где и спасенья искать: таких поборов не припоминали даже мужи, ходившие в Итиль во времена бека Вениамина.

А тут еще по городу слух пронесся, будто в покои царя Иосифа тать проник и выкрал оттуда два очень важных свитка, едва не из Хорезма полученных (Тороп припоминал, как в тот вечер отец Артемий в перерывах между гласами шепнул Мураве, чтобы ныне его гостя не ждала). Тут уж хазары совсем озверели, хоть в град не выходи. Купцы даже с жалобой к царю обращались.

Понятно, что в такой обстановке дружба Белена с Булан беем выглядела для большинства земляков непонятной. А уж каково ее было выносить Мураве, и говорить не приходилось. Пуще всего опасалась девица, да и не только она, что в какой-нибудь из дней призовет ее братец к себе и, подражая предкам, сообщит, мол, радуйся, беспутная и благодари: мужа тебе богатого и достойного нашел. В том, что все именно к этому и идет, девица не сомневалась.