Оксана Токарева – К морю Хвалисскому (страница 82)

Когда щиты мерянина и наставника сделались похожи на ощерившихся ежей, а в рукавицах противно хлюпала кровь, Улан приоткрыл затуманенные злым мороком глаза:

— Холопина безмозглый! — разобрал Тороп едва слышный шепот. — Спасай коня и свою шкуру! Со мной все кончено… Я вижу деда и дядю Улана. Они зовут меня из чертогов великого Тенгу…

— Обойдутся пока без тебя и дед, и дядя! — сердито прицыкнул на мальчишку Тороп. — Где такое видано, сыну поперед отца лезть!

И в это время над полем прозвенел голос белой Валькирии, тут же потонувший в реве двух дружин:

— Эй, красавчики! Вы что, собираетесь жить вечно?

Хирдманы леди Агнесс и ватажники Мала, сражаясь плечом к плечу, прорвали окружение. Самым отчаянным в этой схватке себя показал купеческий сын Соколик: знать, не зря в его жилах теперь текла и Лютоборова кровь.

— Надеюсь, ты не забыл, что в Новгороде у тебя тоже есть брат? — приветствовал юноша русса, прикрывая его щитом от залетной стрелы.

Тем временем вместе со своими всадниками подоспел старший Органа, а с другой стороны, наконец, проложили себе дорогу люди новгородского боярина.

— Улан?!!! — лицо хана Камчибека исказила боль.

— Он дышит, он только что разговаривал со мной, — поспешил обнадежить его Тороп, пока подоспевший с новгородцами Анастасий осматривал рану.

— Что там? — спросил Лютобор.

— Хвала Всевышнему, должно обойтись! — отозвался критянин. — Все-таки он успел отразить удар!

Молодой лекарь закутал мальчика в плащ и устремился к веже, куда женщины и девы племени, не страшась вражьих копий и стрел, уже давно переносили раненых. Навстречу ему со всех ног бежали Мурава и Субут. Анастасий отдал им мальчика, сказал пару слов крестовой сестре и вновь вернулся в бой.

***

Потерпев неудачу при попытке прорыва, потеряв раненым великого хана, военачальники сына Церена отвели конницу назад.

— Они отступают! — торжествующе завопил Твердята.

— Если бы, — мрачно отозвался дядька Нежиловец.

Печенежская конница растеклась на две стороны, пропуская вперед третью линию, «Вечер потрясения». Ее составляла закованная в тяжелую броню, вооруженная длинными копьями, секирами, палицами и мечами пехота. В битву, наконец, вступили северные наемники.

— А вот теперь шутки закончились! — негромко проговорил дядька Нежиловец.

Хотя поле битвы пока оставалось за Сынами Ветра, их воины были уже сильно измотаны, и потерь пока никто не считал. Встреча лицом к лицу со свирепыми северянами, за которыми следовал еще и тяжелый конский резерв, могла все изменить, тем более, что времени до заката оставалось еще предостаточно.

Белоголовый Путша смахнул пот с неразличимых на пропыленном лице светлых бровей и дрожащей рукой осенил себя крестным знамением:

— Ассиряне шли как на стадо волки… — пришли ему на ум слова из Ветхого Завета.

Остальные бойцы молчали, но осунувшиеся, усталые лица выражали смятение: уж больно неслыханной казалась задача, которую предстояло пусть и умереть, но выполнить.

И только глядя на Белую Валькирию, можно было подумать, что у нее в этот миг в самом деле вырастают лебединые крылья: такое нетерпение, такую радость выражало ее лицо. Она различала в толпе наступающих обоих: кровного врага и нареченного жениха.

Ее воодушевление передалось стоящим рядом.

— К бою, земляки! — вскричал ее кормщик, длинноусый матерый здоровяк по имени Хенгист. — Развалины Вулфсвуда и Волверинстоуна взывают к отмщению!

— Смотри, отец! — потянул гостя Мала за рукав его Соколик. — Тот седобородый великан, который шагает впереди, небось, и есть родич негодяя, едва не потопившего наш насад!

— Он ответит за это! — пообещал сыну купец.

— Неплохо бы спросить с него и за гибель нашего старейшины, — сурово проговорил Пяйвий из рода Утки, поглаживая тетиву верного лука.

— Построиться клином! — скомандовал Вышата Сытенич.

— Сотни правой руки — за мной! — приказал Великий Органа.

— Левая рука — растянуться в линию! — отозвался его приемный брат, перетягивая попорченное плечо прямо поверх кольчуги лоскутом от плаща, — Поиграем с викингами в пятнашки!

Легкая, маневренная конница Сынов Ветра вновь разделилась на два крыла. Воины Великого Органа и Лютобора рассредоточились вдоль фронта и устремились на врага, на полном скаку разряжая свои луки и вновь накладывая стрелы на тетивы. Даже русс сменил на время Дар Пламени на это грозное оружие Великой Степи.

За конницей следовала прикрытая изрядно посеченными щитами, ощеренная копьями пехота. В первом ряду, ободряя воинов, вдохновляя их, шли вожди трех пеших дружин. Бок о бок с ними, потрясая тяжелыми боевыми топорами, вышагивали самые могучие воины — секироносцы.

Когда Гудмунд сэконунг увидел среди всадников Лютобора и отыскал взглядом в пешей толпе новгородского боярина, из его груди вырвался вопль восторга:

— Ага! Попались! — азартно проревел он. — Так и знал, что они от нас не уйдут! Ишь, как навстречу гибели стремятся, точно на брачное пиршество!

— Они что-то замышляют! — покачал головой его приемный сын. — Не вышло бы, как тогда на реке!

Гудмунд не счел нужным прислушаться к предостережению:

— Копья к ноге! — проревел он. — Первый ряд, приготовиться! Покажем этим сухопутным крысам морского ежа!

Повинуясь его команде, передние ратники опустились на одно колено и, прикрывшись щитами, выставили вперед упертые в землю длинные копья, создавая непроходимую для конницы преграду, пытаться атаковать которую являлось сущим самоубийством.

Конечно, воины Ветра на эту живую колючую изгородь не полезли: не для того они растили своих скакунов, чтобы позволить каким-то захожим разбойникам выпустить им кишки. Конница рассыпалась по полю и отступила, с двух сторон обтекая наступающий с суровой непреклонностью пеший клин, а затем развернулась и вновь сделала вид, что атакует.

— На север и в горы! — выругался Гудмунд сэконунг, отмахиваясь щитом от летящих со всех сторон железных жал. — Эти степные разбойники хуже назойливых мух! А про венда я скажу, что он просто трус!

Однако Эйнар Волк или, как его на самом деле звали, Нотмунд Волверин приемного отца не услышал. На острие клина рядом с боярином шла Белая Валькирия, и зеленые неистовые глаза молодого викинга были устремлены на нее.

— Кто эта женщина? — спросил он, не пытаясь скрыть волнение.

Гудмунд, похоже, давно подготовился к ответу:

— Это Белая Свонильда, та самая сумасшедшая, которая преследует нас уже пять лет. Она потопила корабли Гудреда Рыжего и Олафа Селлундца, а нас с тобой прошлой осенью загнала до самой Югры. Один знает, что мы ей сделали…

Но Волк его перебил:

— Это ведь она сегодня сражалась с ханской дочерью? В жизни не видел никого прекраснее! У нее волосы цвета прибрежных дюн. Хочется прикоснуться к ним рукой и следить, как они текут сквозь пальцы, точно, нагретый солнцем песок…

— Так в чем же дело! Возьми ее с боя и владей, сколько захочешь, пока не надоест!

Трудно сказать, пришелся ли по душе Эйнару-Нотмунду этот совет, однако последовать ему он не смог. Егетам племени Ветра удалось то, в чем потерпело неудачу «Утро псового лая». Изматывающие ложные атаки и меткие выстрелы лучников расстроили безупречно ровный ряд железного частокола, и в образовавшуюся брешь ударил пеший клин.

Словно деревянный собрат, волей тяжелого молота расщепляющий древесину на волокна, он глубоко вошел в строй викингов, внося сумятицу в их ряды. Под ударами страшных секир линия «Вечера потрясения» подалась и начала изгибаться, обнажая фланги. Чтобы исправить положение, хазарские командиры послали в бой сильно поредевшую конницу «Дня помощи». Ее вновь встретили всадники великого Органа и Лютобора.

Если бы коршуны и орлы, дерущиеся в вышине за право первыми слететь на добычу, оторвались от своего занятия и бросили хотя бы один взгляд вниз, их взору предстала бы составленная из многих сотен коней и людей фигура, больше всего похожая на священный знак солнечного колеса. Плотную округлую середину занимали пешие бойцы, изогнутые лучи-спицы — неровные линии вершников.

Лучи эти, правда, изгибались не единообразно, как у солнечного знака, а в разные стороны. Два крыла конницы Сынов Ветра, вытекая из центра, закручивали колесо посолонь, как ему и положено катиться. Два других — полки нападавших силились повернуть его в сторону прямо противоположную, как водят обычно свои бесовские коло черные колдуны, желающие поколебать устои вселенной. В центре же, где сражались пешие бойцы, заваривалось такое плотное месиво, что в ход уже шли кинжалы и зубы, а сраженным не находилось места, чтобы упасть, и они умирали стоя.

Гулкий топот, лязг и звон оружия, треск разрубаемых щитов и хруст ломающихся костей заглушали предсмертные стоны, проклятья, молитвы и крепкую брань на разных языках. И только утомленные грозой небеса хранили покой и безмолвие. Затуманенное знойным маревом, на них, как в любой другой день, висело солнце. Достигнув высшей точки, сейчас оно казалось особенно неподвижным. Словно и вправду не знало, в какую сторону пойти.

Опасность того, что нынче вечером ему придется закатиться в восточной или даже полуденной стороне, сейчас была велика, как никогда. Воины Ветра и их пешие товарищи дрались с упорным ожесточением, помня о тех, кто, укрывшись в веже, надеялся на своих защитников и молился за них. А тем, в ком боевой дух ослабевал, сломленный усталостью или болью от ран, стоило кинуть один взгляд туда, где у самых жерновов кровавой рукопашной мельницы билась Белая Валькирия, или поглядеть на вал, где с луками в руках заняли оборону девы и молодые женщины племени.