Оксана Токарева – К морю Хвалисскому (страница 73)
***
– Это сколько же лет прошло? – озадаченно провел рукой по бороде боярин.
– Не помню, – отозвался дядька Нежиловец. – Восемь или девять, что-то вроде того. Наш сокол Святослав тогда первый год, кажись, в Новгороде сидел.
– Верно. На княжий двор мы нашего найденыша и вернули.
– Ох, и дохлым он тогда был, – покачал головой дядька Нежиловец. – хуже нынешнего Драного Лягушонка. Намаялся я с ним, пока выхаживал!
– Жаль только, не из всех лягушат соколы потом вырастают, – усмехнулся Вышата Сытенич.
Он посмотрел на гребцов и скомандовал:
– Правь к берегу! Люди ждут. Да, когда пристанем, не забудьте солому поменять. Я вовсе не хочу, чтобы кто-нибудь учуял, что мы на боевой ладье возили овец!
Тощий Твердята поводил по сторонам чутким, любопытным носом:
– Да уж! – фыркнул он. – Жаль, Гудмунд и Эйнар Волк со своими викингами пока далеко.
– Почему? – не понял Путша.
– Глядя на подобное зрелище, они бы все от смеха передохли! Все ж парой сотен врагов меньше!
Эх, зря все-таки непутевый гридень Гудмунда и викингов помянул. Не успел он договорить, как дозорные на кряже подали сигнал тревоги, вызвав среди переселенцев страшный переполох. Те, кто ожидал своей очереди на левом берегу, заметались из стороны в сторону, не зная, то ли бежать в степь, то ли хвататься за оружие. Гребцы на ладьях дружнее заработали веслами, стремясь поскорее закончить переправу. Воины на гребне вскинули луки.
Опасность ждали из степи, а она незваная пришла с верхнего течения реки. По зеленоватой, как жидкое стекло, расцвеченной пятнами отраженных облаков и тенями холмов упругой глади, стремительные и опасные, летели два корабля. Один, белый, как морская пена, с надутым ветром белоснежным парусом, преследовал. Другой, черный, как первый весенний грач, с блестящими смолеными бортами и синим полотнищем на мачте, спасался бегством. Это ему, впрочем, плохо удавалось, так как кормщик белой ладьи, видимо, более искусный в подобных делах, все время заслонял ему ветер, и синий парус то и дело ник, как забытая под дождем тряпка.
Хотя хищная стать и немалая длина кораблей красноречиво говорили о том, что оба происходят из урманских краев, принадлежность их северным викингам вызывала серьезные сомнения. Штевень белого драккара украшала фигура, схожая с той, что уже семнадцать лет оберегала вождя и дружину боярской снекки, а на белый парус неведомый вождь велел нашить обрамленный кругом крест, хотя викинги, по большей части держались старых богов. Хозяин черного корабля охрану от нечисти доверил не дракону, не волку и даже не любимому вендами коню, а какой-то зубастой рыбине, и ее же достаточно неумело намалевал на синем парусе.
***
Новгородцы спешно высадили переселенцев, выгрузили их поклажу и, вновь отчалив от берега, развернулись и пошли навстречу пришельцам. Боярин и русс поспешали не зря: ни тому, ни другому не хотелось подставлять под удар борта. Хотя преследователь и беглец были полностью поглощены друг другом, не замечая никого вокруг, приближались они с не поддающейся описанию скоростью: тяжелые драккары едва не выпрыгивали из воды, и в обе стороны летели оперенные смертью стрелы.
Правивший Гудмундовым кораблем Лютобор переложил руль немного правее и сделал руку козырьком, внимательно разглядывая черную ладью.
– А ведь это Бьернов драккар, – сказал неожиданно он. – Я этот силуэт и в ночном тумане ни с чем не спутаю.
– Да быть не может! – отозвался с кормы снекки дядька Нежиловец. – Посмотри, этот весь черен, как ворон, а у Бьерна, помнится, размалеванный был. Да и зверюга у него на носу какая-то совсем уж чудная: не то селедка, не то карась!
– А как насчет щуки? – насмешливо прищурил глаза русс.
– Какой такой щуки? – не понял новгородский кормщик.
– Ну, как, какой? Мы где драккар оставляли?
– У Щук.
– Вот они его, похоже, сразу, как мы ушли, вместе с Малом и снарядили. А перекрасили для того, чтобы в хазарском граде не признали.
– Да точно это Мал! – поставил точку в споре боярин. – Вон он сам у правила стоит, сизый от страха. И Соколик с ним рядом!
– А вон там Пяйвий из рода Утки и с ним человек десять Щук, – подхватил Лютобор.
– Вышата Сытенич, соседушка! – донесся с черного драккара вопль отчаяния. – Не оставь горемычных в новой беде!
– И что ему на месте не сидится? – недовольно проворчал дядька Нежиловец. – Все выгоду боится упустить.
– Как бы там ни было, – сказал Вышата Сытенич. – Придется снова его выручать.
Он взял влево и велел распечатать оружейный ларь.
Завидев знакомую ладью, совсем было выбившиеся из сил Маловы ватажники заработали веслами с удвоенным рвением, хотя и так, казалось, шибче некуда. Так набедокурившие дети, во все лопатки улепетывавшие от заставшего их на месте преступления соседского выжлока, завидев родные ворота, ускоряют бег, даже точно зная о том, что за воротами их поджидает суровый батюшка с розгой.
Лютобор и Вышата Сытенич чуть шевельнули правилами, разворачивая корабли так, чтобы пропустить Мала, а затем выставили вперед окованные железом носы и, практически перегородив реку, двинулись навстречу нагнавшему Мала чужаку.
Хотя белый корабль и замедлил свой бег, видно было, что на нем готовятся к битве, нимало не заботясь о том, что нынешний противник превосходит их числом, как минимум, втрое.
– Какой упрямый! – с уважением крякнул дядька Нежиловец. – Видно, жить надоело.
– Это его дело, – недовольно отмахнулся боярин. – Нам битва сейчас не нужна, чай, каждый человек на счету. Попробую с ним поговорить.
Он поднялся на нос и, заслонившись щитом святого Георгия, поднял кверху белый щит.
– Кто вы такие и почему так стремитесь к гибели? – вопрошающе прогремел его голос, как стрелы из лука, бросив в воздух слова северной речи. – Разве мы знакомы, чтобы сводить друг с другом какие-то счеты? Если судить по вашему парусу и штевню, мы с вами даже придерживаемся одной веры!
На белом корабле тоже произошло движение. На нос взошел статный человек в белоснежно-белом плаще, из-под которого грозно поблескивал серебристо-лунный доспех.
По всей вероятности, вождь дружины белого корабля прожил на этом свете еще очень мало зим. Во всяком случае, новгородцы, сколько ни вглядывались, не сумели обнаружить каких-либо признаков растительности на его строгом, бледном лице, отличавшемся чеканной правильностью и тонкостью черт и совершенно не свойственным юности скорбным и вместе с тем грозным выражением. Запястья его были узки, стан юношески гибок и тонок, и только угольно-черные глаза под крыльями вздымающихся к вискам бровей смотрели упорно и непреклонно.
– Скажите, пожалуйста, какие мы грозные, – хмыкнул Твердята. – Молоко на губах не обсохло, первый пух не пробился, а все туда же!
– Боюсь, на этом лице борода не вырастет и через сорок лет, – отозвался дядька Нежиловец. – Старого воробья больше на мякине не проведешь, – добавил он удовлетворенно. – Это баба, вернее, девка!
И точно, вождь белой ладьи снял украшенный фигуркой лебедя шлем, и по плечам вторым плащом рассыпалась масса бледно-золотистых, как неснятое молоко, сияющих, точно солнечный диск в полдень, густых и длинных волос.
– Отойди прочь, чужестранец! – обратилась к боярину воительница. – Если ты в самом деле исповедуешь веру Христа, то мне удивительно, как ты связался с двумя трусливыми псами, двумя подонками, командующими этой – она указала на Гудмундов драккар, – и той ладьями.
– Если бы ты была мужчиной, за такие слова тебе следовало бы выпрямить ребра, – подал голос с носа драккара Лютобор. – Разве мы встречались прежде, что ты позволяешь себе подобные речи?
Суровая дротнинг повернулась к нему, разглядывая в упор пристально и неприкрыто враждебно.
– Твою смазливую рожу я и в самом деле вижу впервые! – наконец заключила она. – Поэтому скажу, что мне нужен не ты, а вождь, которому ты служишь.