Оксана Токарева – К морю Хвалисскому (страница 70)
Ехали не спеша, давая отдых лошадям. Люди если и думали о каком-то отдыхе, то лишь телесном, ибо на душе у всех было неспокойно. Хотелось понять, существует ли какая-то связь между злодейской выходкой княжны, побегом викингов и нежданным появлением хазар, и если да, то кто за этим стоит. И какими еще бедами может взойти кровавый посев, который принесла сегодняшняя ночь.
И беды не замедлили себя явить. Позади оставалась, примерно, половина пути, и грядущий рассвет окутал загадочной зеленоватой дымкой светлеющие небеса, когда Анастасий, успевший проявить себя в стычке отважным бойцом, внезапно вдруг пошатнулся в седле и непременно упал бы, если бы его не подхватили.
– Что с тобою, ты ранен? – спросил у юноши Лютобор.
Тот со стоном сжал пальцами правый бок.
Тороп без лишних слов разрезал на нем рубашку и, путаясь в хитрых узлах, размотал промоченную кровью повязку. Хотя рана была нанесена, судя по всему, довольно давно и не выглядела глубокой, ее края угрожающе зияли, а кровь сочилась, не собираясь сворачиваться. Ткань вокруг вздыбилась уродливым бугром, а на смуглой коже проступила какая-то страшноватая синева.
– Что за лихо? – почесал в затылке мерянин.
За свое недолгое ученичество у премудрой боярышни он насмотрелся достаточно на различные раны и язвы, однако подобное видел впервые.
Анастасий приоткрыл затуманенные болью глаза, поймал недоумевающий взгляд Торопа и горестно улыбнулся.
– Это яд! – пояснил он слабым, но спокойным голосом. – Княжна отравила кинжал.
Хан Аян переменился в лице:
– Гюльаим!!!
Быстроногий Кары без особого приказа взвился на дыбы и сорвался с места в галоп.
Тороп тем временем, как учила боярышня, очистил и обработал рану, приготовил свежую повязку. Лютобор молча высек огонь, накаляя наконечник меча.
– Эх, приложить бы сюда тот кинжал! – задумчиво проговорил Талец. – Авось, хоть чуть-чуть бы свое зло забрал!
– Да где ж его теперь взять? – взъерошил мокрые от пота волосы Твердята. – Если только где-нибудь в шатре завалялся.
– А может это и не кинжал был вовсе! – захлопал белесыми ресницами Путша. – Слыхали, как ханы про какой-то коготь говорили! А что если княжна и вправду ведьма или навья зловредная!
– Хватит пустое болтать! – сердито сверкнул глазами Лютобор, сажая раненого на спину Тайбурыла впереди себя. – Ехать пора!
Являлась или нет дочь Кури демоном или ведьмой, Даждьбог весть. Однако злодеяние ее осуществилось не совсем так, как она задумала. Когда отряд подъехал к становищу, всадники с облегчением узрели среди встречающих женщин Гюльаим. Благодаря самоотверженности Анастасия яд ее не коснулся.
– Нашли кинжал? – спросил Лютобор, вместе с другими новгородцами, устраивая критянина на приготовленном для него ложе.
Хотя Мурава кивнула в ответ, на лице ее была написана безнадежность, и когда она подняла глаза, они оказались полны слез.
– Это редкая отрава, обладающая замедленным действием, – пояснила девушка, пытаясь говорить спокойно и внятно. – Она исподволь проникает в тело, разрушая кровь, а потом останавливает сердце. Противоядие от нее существует, но необходимых ингредиентов у меня здесь нет!
– Должен же быть какой-то способ! – нахмурил брови русс. – Может быть, попробовать как с Соколиком. Если позволишь, я готов!
Что ж, особого выбора у Муравы не было. Может и впрямь свежая кровь как-нибудь переможет яд.
Поначалу Анастасию стало лучше. Он пришел в себя, и первый его вопрос был о Гюльаим. Затем он попросил показать ему кинжал. Мурава не смогла отказать. Святая врачебная ложь здесь не имела смысла, критянин, сам лекарь, и так обо всем догадывался. Осмотрев желобок для яда, расспросив Мураву о сделанных ею выводах и сопоставив все это с наблюдениями за своим состоянием, он заключил, что девушка не ошиблась.
– По крайней мере, мой опыт может пригодиться для науки, – не без горечи пошутил он. – Кто еще из врачей может похвастать, что изучал действие отравы изнутри.
Он немного помолчал, а потом проговорил задумчиво и грустно:
– Здесь мог бы помочь горный бальзам!.. Он обладает свойством восстанавливать кровь, замедляя действие яда… Я его много вез с караваном из Азии. Нескольким сотням человек хватило бы. А еще там было противоядие. Да только где теперь тот караван… Небось, еще весной достиг Херсона!
Мурава стиснула зубы, чтобы не застонать. Почему она позволила себе так бездумно истратить редкое и бесценное лекарство.
Анастасий поймал ее исполненный муки взгляд и покачал головой.
– Тебе не в чем себя винить, – сказал он. – Я ведь сам попросил тебя отдать снадобье Гюльаим. К тому же того количества здесь все равно не хватило бы, а девушке он сослужил неплохую службу…
Меж тем яд медленно и неотвратимо свершал свое разрушительное действие, все глубже и глубже проникая с током крови в тело. Анастасию стало совсем плохо, и о всяких исследованиях пришлось забыть. Он лежал, обессиленный и бледный, под двумя меховыми одеялами и дрожал в летний зной от холода, который терзал его изнутри, замедляя течение крови и медленно подбираясь к сердцу. Его правильные, точеные черты были искажены жестокой болью, а затуманенные лихорадкой глаза почти не открывались. Что могла сделать Мурава? Прикладывать к вздувшемуся боку целебные снадобья, которые хоть чуть-чуть оттягивали яд, подносить к почерневшим губам плошку с питьем, которое юноша уже не мог проглотить, вытирать пот со лба, согревать холодеющие руки и молиться.
Девы и женщины рода, сидя в два ряда у шатра, пели лечебную песню бедик. Перекликаясь друг с другом, не умолкая ни на миг, они выводили строфу за строфой, словно строили терем или храм, укладывая за венцом венец. А на самую вершину этой постройки сияющей маковкой возносился голос Гюльаим, звучавший сегодня так страстно и проникновенно, что, будучи услышанным, подобно голосу легендарного Орфея, наверняка тронул бы сердце даже самого сурового божества.
Анастасий с трудом приподнял веки, и угол его рта шевельнулся в слабой попытке улыбнуться.
– Не думал, что эту песню когда-нибудь споют и для меня.
Мурава крепко обняла его скованную холодом руку:
– Держись! Ты обязательно выкарабкаешься!
Но Анастасий только покачал головой:
– Боюсь, не на этот раз! – он посмотрел на девушку с выражением нежности и боли. – А я столько еще хотел сказать тебе, моя прекрасная госпожа!
– Еще скажешь! – стиснул его другую руку Лютобор. – Завтра мы вновь перельем тебе кровь, и через неделю ты будешь говорлив, как ученый скворец!
– А кто же заплатит дэвам? – печально глянул на него ромей.
Ближе к полудню стало ясно, что надеяться уже не на что и что дэвы твердо вознамерились так или иначе получить положенную им мзду. Анастасий почти не приходил в сознание, и живчик на его шее бился все слабее и медленнее.
В это время в шатер тихонько вошел Улан. Мальчишка держал в руках небольшую, потемневшую от времени дощечку, на которой виднелось какое-то изображение.
– Может, это поможет, – проговорил он, виновато глядя на бабушку и отца. – Мастер Фрол сказал, что это образ матери Белого Бога…
Он повернул образок к свету, и новгородцы, находившиеся поблизости, благоговейно перекрестились. С темной кипарисовой доски, окруженная золотым сиянием в сонме пестрокрылых ангелов и огненных серафимов, смотрела Богородица. И хотя икона несколько потускнела от времени и чада лампад, от ее присутствия в шатре сделалось светлее.
Анастасий открыл глаза и взглядом попросил дать ему икону. Взяв образ дрожащими, немеющими пальцами он с помощью Муравы поднес его к губам.
– Все-таки я еще раз ее увидел! – прошептал он. – Эта икона – чудотворная…– продолжал он, делая остановки почти после каждого слова. – Она принадлежала раньше моему деду… Он ее очень любил… Он говорил… что на это образ… была похожа моя мать.
Тороп, да и не только он, вгляделся в образ внимательнее и понял, что где-то уже видел эти черты. С древней доски глазами Богородицы на него смотрела боярышня Мурава, какой она должна была стать, надев убор замужества и изведав великое таинство материнства. Сходство заметил не только он. Каштановые брови Лютобора сдвинулись в задумчивости. Видел ли русс этот образ прежде, чем встретил его живое подобие в весеннем лесу? Смотрел на икону и Вышата Сытенич, и о чем он думал, Даждьбог весть.
– Где ты это взял? – удивленно посмотрел на сына хан Камчибек.
– Ну как где? – удивился тот. – Помнишь тех купцов, которые за проход через наши земли расплатились с Аяном тюками с какой-то трухой и сушеными кореньями. Он потом еще их догнал и сам взял, что пожелал, прихватив заодно и их жизни. Аян тогда в досаде мне всю эту труху в Итиль кинуть велел. А я подумал, зачем выбрасывать, зимой на растопку сгодится, стал перетаскивать на кошару. А оттуда эта дощечка и выпала…Я собирался ее распилить, лошадку для Барджиля и других малышей выстругать, да мастер Флор отсоветовал, сказал – вещь ценная, а лошадку потом из олова отлил. Куда как гораздо получилось!
Пока Улан рассказывал, черты Муравы, скованные холодом, веявшем из бездны, в которую она глядела, озарились призрачным, как блуждающий огонек, светом попытки надежды. С отчаянным исступлением малиновки, пытающейся защитить гнездо от гадюки, она бросилась к мальчишке: