Оксана Токарева – К морю Хвалисскому (страница 62)

Когда сын Церена неспешно и важно удалился, люди, близкие роду Органа, долго стояли, пытаясь осмыслить серьезность высказанных предложений. Первым молчание нарушил Лютобор, во время разговора усердно делавший вид, что помогает Улану разобраться с новой упряжью.

– Сколько у него людей? – спросил он у старшего брата, все еще следившего взглядом за перемещениями отбывшего соседа.

– Не менее трех тысяч, – рассеянно отозвался Камчибек, думая о чем-то своем.

Он еще какое-то время постоял, силясь отыскать растворившегося в толпе Курю, затем вдруг резко повернулся:

– Ты что, хочешь заключить с ним союз? Тогда на нашу помощь не рассчитывай!

Русс спокойно выдержал горячий, возмущенный взгляд брата, а затем горько усмехнулся:

– Я просто прикидываю, сумеем ли мы отбиться, в том случае, если ответ Аяна его не удовлетворит.

Надо сказать, что ля своих опасений Лютобор имел немалые основания, и Тороп лучше других знал, какие.

Несколько дней назад накануне отъезда русс, помимо обычного утреннего урока, решил погонять своего отрока еще и на закате: похоже, с мечом в руке ему лучше думалось. Урок походил на десятки таких же: льющийся по спине пот, вытоптанная трава под босыми ногами, песок на зубах, хмельное ощущение полета внутри и стайка мальчишек в стороне. Завтра те приемы, которые приметят внимательные глаза младших сыновей хана Камчибека и их ровесников, будут повторены и закреплены во время игры.

Тороп плохо воспринимал звуки окружающего мира: свист и треск летающих вокруг и сшибающихся деревянных мечей оглушал не хуже веселого перестука топоров зимой на просеке, да и юные зрители вопили так, будто все происходило всерьез. И тем удивительнее и невероятней показался ему прорвавшийся сквозь эту кутерьму звук: над степью летела песня.

Окрашенный ярче лица княжны Гюлимкан, изливающийся из самых сокровенных глубин души голос вел затейливую, непривычную для славянского уха, но очень нежную и красивую мелодию, перекликаясь со звучанием струн домбры, иногда споря, иногда дополняя. Временами заливаясь переливами серебряных колокольчиков, временами достигая грудной глубины, он летел легко и свободно на широком, как сама великая Степь, дыхании, которое могла породить только великая жажда жизни да еще негасимая любовь.

Тороп как завороженный пошел в сторону шатров, благо, суровый наставник, сам песнотворец и гусляр, оставил учение. Сделав несколько шагов, Тороп остановился, словно ноги его по колено вкопали в землю: дивный голос принадлежал слепой Гюльаим. Девушка сидела возле ханского шатра, на вытканном незадолго до болезни ковре, по углам которого неподвижно и внимательно застыли, внимая пению, чета пардусов и мудрый волкодав Акмоншак. Лицо певуньи выражало безмятежную умиротворенность, ибо рядом с ней был хан Аян. И во всем мире в этот миг не и нашлось бы двух других таких счастливых лиц.

Зато на празднике у Кегена подле гордой княжны Гюлимкан в глазах хана Аяна не загорался даже отблеск того счастья, а ресницы с бровями, как говаривали в степи, частенько покрывал иней.

Впрочем, сегодня брови молодого хана хмурились не только по поводу чрезмерного к нему внимания со стороны княжны. В состязание вступали на своих скакунах взрослые егеты, и именно ему вместе с Кары выпала честь представлять свой род.

Хотя юноша не принимал участия в переговорах, которые вели его братья, он не хуже других понимал, что его удача в столь любимом состязании принесет еще большее уважение его роду, придав дополнительный вес словам великого Органа и Лютобора. Потому он с особой тщательностью проверял упряжь, холил и гладил любимого коня. Родичи внимательно наблюдали за ним.

– Тебе придется очень постараться, чтобы переплюнуть меня! – самодовольно заметил юный Улан, позволявший себе некоторые вольности в общении с младшим из дядьев из-за того, что сам отстоял от него по возрасту всего на пять лет.

Аян, не глядя, натянул мальчишке шапку на нос, чтобы не особо задавался, и повернулся к братьям:

– Я вернусь с победой, – пообещал он.

– Будь осторожен и береги себя, – напутствовал его Лютобор.

– Кто бы это говорил, – в глазах молодого хана загорелись лукавые огоньки, словно туда попала оброненная Уланом смешинка. – Я видел, как ты управлял ладьей! Кажется, ваш старый кормщик все еще на тебя сердит!

– Охолонь! – строго одернул его Камчибек. – Барс дело говорит. Нам предстоит большой поход, и я совсем не хочу, чтобы ты или твой конь перед его началом оказались с переломанными ногами или чем похуже! Противники у вас серьезные и награду ждут не только ту, что приготовил старый Кеген!

– Меня эта награда не интересует! – сверкнул глазами Аян.

– Тогда тем более! – сдвинул брови Лютобор. – Думай на семь ходов вперед, как в тавлеях, и не делай глупостей!

Говоря о серьезных противниках, хан Камчибек имел в виду, кроме красавицы княжны, которая вопреки всем правилам и традициям тоже собиралась вместе со своей Айей принять участие в скачке, молодого главу одного из подвластных Кегену родов, за силу и удаль прозванного Моходохеу – Черным богатырем. Моходу хан давно отдал свое сердце своенравной Гюлимкан и теперь испытывал все муки ада, поскольку жестокая красавица, нисколько не поощряя ухаживаний молодца, так до конца его не отпускала, заставляя терзаться ревностью, предаваясь отчаянию и горьким, бесплотным мечтам.

Впрочем, здесь княжну в какой-то мере можно было понять. Помимо сугубо незнатного происхождения, Моходу хан обладал более чем заурядной внешностью. Стоило раз взглянуть на его плотную, коренастую фигуру, передвигавшуюся по земле с неповторимой грацией бурого медведя, чтобы понять, почему сердца степных красавиц не замирают при встрече с ним. Особенно мало внимания добрые боги, творившие юношу, уделили внимания его лицу. Дело в том, что, наградив его отменно гладкой и чистой кожей, они едва не забыли сделать на ней прорези для глаз. Спохватившись в последний момент, они слегка чиркнули ножом, как попало и где придется, да слегка провели углем там, где у прочих людей располагаются ресницы.

Сегодня в этих узких щелочках, обычно вмещавших меру страдания, отпущенного не одному десятку человек, горел проблеск надежды. Давеча, когда молодые егеты состязались в удали, тщась выбить друг друга из седла, Моходу хан в очередной раз подошел к княжне с просьбой о поединке. Сначала прекрасная дочь Кури смерила его обычным надменно-насмешливым взглядом:

– Сначала сделай свой захудалый род великокняжеским или хотя бы попроси кого-нибудь из великих ханов, чтобы тебя усыновил.

Потом, однако, глянула на Аяна, который, ниспровергая одного соперника за другим, совсем не глядел в ее сторону, и сменила гнев на милость:

– Победи в завтрашней скачке! – велела она Моходохеу, – тогда и поговорим.

Хотела ли красавица избавиться от докучливого воздыхателя, надеялась ли разжечь страсть в сердце Аяна, плела ли козни, чтобы, стравив двух егетов, самой воспользоваться плодами победы, Даждьбог весть! Однако нет противников опаснее, чем одержимая страстями женщина и ревнивый соперник.

Но вот раздался голос гулкого била, и более сотни лошадей разом сорвались с места и понеслись, поднимая тучи желтой пыли. Здесь не было места жеребячьей неуклюжести и наивной детской хитрости. Прекрасно тренированные, неоднократно участвовавшие в жарких схватках и изнурительных погонях кони поражали статью, а ездоки выучкой.

Поначалу для хана Моходохеу все складывалось более чем удачно. Его крупный, но отменно быстроногий жеребец, за свою серую масть прозванный Тарланом, ходко шел впереди, ведя за собой Айю и никого не подпуская к обожаемой кобылице. Не забывая выбивать крупную дробь всеми четырьмя копытами, выбрасывая из жарких ноздрей чуть ли не искры, он злобно косился на соперников, норовя их лягнуть или укусить, с позволения хозяина оттирал корпусом. Временами он издавал призывное ржание, красуясь перед Айей.

Подобное поведение не могло не рассердить Кары. Вне зависимости от того, какие чувства испытывал его хозяин к княжне, черный жеребец, так же, как и Тарлан, давно искал любви белой кобылицы. Ее близость дразнила его обоняние, а ее нежное ржание заставляло его острые, как у волка, уши вздыматься торчком.

Но Кары был боевым конем и самым главным для себя считал волю обожаемого хозяина. А потому он сначала испросил позволения, а затем сделал великолепный рывок, в котором его широкая мускулистая грудь отодвинула в сторону дерзкого соперника, а затем принялась рассекать плотный, как вода или студень, наполненный пылью, потом, горячим дыханием и испарениями от земли воздух, ибо впереди уже не было никого.

Молодой Органа подбадривал скакуна, глядя вперед с надеждой. Там, в туманной дали за горизонтом, он видел величавое будущее своего племени: орды всадников вместе с русским воинством врывающиеся во вражеский град, груды добычи, новые земли, вольготную безопасную жизнь, сознание выполненного сыновнего долга, долга мести за отца. А под ногами хана Моходохеу разверзалась бездна, и весь мир сделался уже запястья властно сжимающей поводья руки княжны Гюлимкан.

Сивый Тарлан затрясся от бешенства и издал злобное, ревнивое ржание. Мимо зрителей пронеслось искаженное негодованием, черное от пыли лицо хана Моходухеу с оскаленными от ярости зубами.