Оксана Токарева – К морю Хвалисскому (страница 30)

Он рванулся с места внезапно, выбрав наиболее благоприятный момент, как привык поступать, охотясь на хитрого и осторожного зверя. Но там, где только что стоял Лютобор, оказалась пустота. Не удержав равновесия, Тороп полетел носом в песок. Ощущая лопатками занесенный над собой меч, он перекувырнулся и, не выпуская оружия из рук, вскочил на ноги. Лютобор приветствовал его следующий выпад чуть заметной усмешкой. Он позволил клинку Торопа скреститься с клинком своего меча, а затем вновь отправил мерянина кувыркаться по земле.

Тороп прекрасно понимал, что этот поединок – не более чем игра кошки с мышом, и что русс, зная наизусть все мыслимые и немыслимые уловки и обманные движения, распознает их в самом зародыше. Но ведь и паршивый щенок, которого несут топить, пускает в ход зубы и когти, стараясь выжить, и даже глупая мышь до последнего мгновения своей жизни пытается удрать из кошачьих лап! Потому Тороп, сколько было сил, нападал, изворачивался, вскакивал, если падал, и снова нападал, едва успевая утереть заливавший глаза едкий пот. Он вспахал носом большую часть берега и просеял через порты не одну меру песка, перестав понимать, где находится и что делает, когда Лютобор, неожиданно легко отобрав у него меч, спокойно, по-будничному сказал:

– Ну, все! Хватит на сегодня! Завтра продолжим.

Хотя после пережитых волнений Тороп ожидал, что будет спать крепче мертвого, он проснулся среди ночи оттого, что кто-то шумно копошится у него под боком.

Место на лавке рядом, которое обычно занимал Лютобор, пустовало, и там с хозяйским видом обустраивался пардус. Пятнистый Малик на кошачий манер когтил и уминал потрепанный плащ, служивший руссу одеялом. Переступая с лапы на лапу, зверь медленно, как в ритуальном танце, кружился вокруг своей оси, блаженно прикрыв глаза и громко мурлыча. Тороп огляделся и прислушался. Новгородцы вокруг спокойно спали. До рассвета еще было далеко. И охота же Лютобору шастать по ночам невесть где!

Еще немного повозившись, Малик затих, свернувшись калачиком и прикрыв морду хвостом. Тороп потянулся и перевернулся на другой бок, но сон к нему не шел. Лежа с открытыми глазами, мерянин думал о Лютоборе. Может, и впрямь в злых речах Белена есть доля правды. Что, в сущности, они знают о руссе. Не больше, чем сам он потрудился рассказать, а рассказал он очень немного, даже имени своего и рода толком не назвал.

Пару раз помянул, что отца звали Хельги. Уж не тот ли это самый Хельги, что Самкерц у хазар отбил, а потом по их милости за морем сгинул. Хотя вряд ли. Стал бы сын такого отца сидеть с холопом на одной скамье.

Хазар, впрочем, ненавидит. Верно, есть за что. Не они ли, случаем, спину мудреным узором изукрасили? Помнится, Бьерн Гудмундсон как раз что-то говорил о хазарских овцах и портах. Не просто же так Лютобор в первый вечер едва струны на гуслях не порвал, а давеча всю руку зазря изрезал, когда о них, поганых, говорили. Но тогда за каким лихом нынче рыскал возле хазарского стана – не Торопа же, в самом деле, искал?

А что за непонятная история с булгарским купцом? Если тот и вправду поверил, что обознался, почему так безропотно сбавил цену? И что за странные намеки делал он на какие-то услуги да на какого-то князя с княгинею? Почему, хотя Лютобор сказал, что не знает булгарина, он в то же время пригрозил так, будто они уже давно знакомы? От Лютобора ведь тогда добиться ясного ответа никому не удалось. С тем же успехом можно было расспрашивать каменный утес или бревенчатую стену. Русс только плечами пожал, мол, когда у человека на совести неспокойно, чего ему только не примерещится.

Или еще, к примеру. Пару дней назад мерянин застал русса за беседой с каким-то весьма странным человеком. Человек этот был одет как бедный табунщик, из тех, что пригоняют на продажу хозяйские стада. Шапка такая плешивая, что и не сразу определишь, из шкуры какого зверя сшита. Лицо, однако, под шапкой оказалось сытое и совсем не обветренное, борода была хорошо расчесана, а пальцы холеных рук явно носили следы перстней. Лютобор обращался к незнакомцу с уважением, и, хотя беседа велась не по-словенски, Тороп ясно слышал слово «каган».

Пардус недовольно заворчал во сне, вздыбив на загривке шерсть, и слегка приподняв верхнюю губу. Потом потянулся всеми четырьмя лапами и перевернулся на другую сторону.

Осторожно перебравшись через сонного зверя, мерянин поднялся и, стараясь не тревожить спящих, вышел на улицу.

Ночь была тихой и ясной, на черном бархатном небе висели яркие, сверкающие звезды. Рассыпанные крупными гроздьями, они напоминали спелые вишни, выглядывающие из густой листвы, и казались такими близкими, что хотелось протянуть руку и собирать их горстями. Стояла глухая полночь. Суетливый и шумный Булгар, утомившись от праведных трудов, спал, погруженный в глубокую тишь. Только на стенах царского града горели огни и виднелись смутные силуэты стражников, да ночной сторож бродил вдалеке, мерно стуча своей колотушкой. Где-то сонно перелаивались собаки. В зарослях камыша у берега негромко пели лягушки и иногда слышался голос какой-то неведомой ночной птицы. Временами с реки доносился приглушенный всплеск.

В такую пору Водный хозяин отворяет заветные стойла в глубоких омутах и выпускает погулять на воле табуны самой крупной и отборной рыбы. Длинноносая красавица стерлядь выходит на поверхность, сверкая серебристой костяной броней. Глупые пучеглазые караси выпрыгивают из воды, надеясь поймать падающую звезду. И даже ленивые, злые сомы покидают свои сумрачные берлоги и нежатся в теплой, как парное молоко, воде.

Отыскав в темноте знакомую тропинку, Тороп спустился к реке. Вода приятно ласкала босые ступни. Искупаться что ли? Тороп стянул рубашку и взялся за тесемки портов, когда услышал на откосе чьи-то осторожные шаги и приглушенные голоса.

Говорили двое и говорили точно не по-словенски. Это наречие Торопу хорошо было знакомо. Нынче днем он его достаточно наслушался. Что надобно хазарам в этом конце Булгара? Тороп нырнул в заросли камыша и напряг зрение и слух. Собеседники спустились с откоса на берег и очутились всего в нескольких шагах от мерянина. Хотя молодой месяц, запутавшийся в ветвях серебристой ивы, казал только краешек своего тонкого рожка, одного из говоривших мерянин узнал. Как было не узнать! Вряд ли во всем Булгаре отыскался бы еще один человек, обладающий таким ростом и статью. Да и голос был знакомым и не далее, как нынче днем, говорил на языке каганата так свободно, будто усвоил его еще с материнским молоком.

Лютобор! У Торопа пересохло в горле. А он-то считал русса своим другом! Делил с ним хлеб и огонь! Верно, все-таки, стоило давеча исхитриться подобрать нож да и воткнуть его в широкую грудь, прямо под алый плащ!

Он сидел в зарослях, ни жив, ни мертв: если его обнаружат, мстить за отца и родичей станет некому! Однако русс и его таинственный собеседник были слишком увлечены, и самое большее, что угрожало надежно сокрытому в камышовом убежище Торопу, это быть заживо съеденным комарами. Почуяв свежатину, проклятые твари налетели целой тучей, а мерянин, вынужденный сохранять неподвижность, не имел никакой возможности их отгонять.

Лютобор и неизвестный хазарин проговорили почти до самого рассвета: к тому времени Тороп не чувствовал ни рук, ни ног, а все его тело терзал нестерпимый зуд. Когда собеседники один за другим неторопливо удалились, он еще немного посидел в камышах, наблюдая, как светлеет край неба, и с наслаждением раздирая в кровь лицо и лодыжки, а потом, не чуя под собой ног, дернул к избе.

Русс еще не возвращался. Мерянин поспешно устроился на лавке, бесцеремонно передвинув разлегшегося во всю ее ширину Малика, и остаток ночи пролежал без сна. Ему не терпелось кому-нибудь поведать об увиденном: может быть, дядьке Нежиловцу, а может и самому боярину. Однако еще до свету, когда все прочие еще спали, его растолкал Лютобор. Несмотря на бессонную ночь, русс выглядел бодрым и свежим. В руках он снова держал два меча. Только на этот раз мечи эти были деревянные: с такими новгородцы ежедневно упражнялись, исполняя воинское правило. У Торопа зазвенело в голове, и он очумело поглядел на товарища. Только теперь в его сознание вломилась мысль: а ведь Лютобор ни тогда, ни нынче не собирался его убивать!

– Из тебя, Лягушонок, пожалуй, может выйти неплохой кметь, – спокойно пояснил русс, когда они спускались по откосу. – Только в спину бить не приучайся, век рабом останешься! И еще, – он вдруг улыбнулся, не хуже, чем тогда в лесу, – когда собираешься в засаду, не ешь чеснока, и место находи, чтобы не по ветру, а то тебя любой враг учует!

И на следующий день, и на другой, и после Лютобор поднимал Торопа чуть свет и, пока не просыпались новгородцы, гонял по речному берегу, обучая искусству владеть мечом. Ловкий и проворный, как лесная кошка, гибкий, как ивовый прут, мерянин науку перенимал легко. Да и как было не перенимать. Тороп ждал каждого урока с замиранием сердца, помногу раз в тайне ото всех повторяя все, что успевал увидеть и запомнить. Он забывал про сон и усталость, не чувствовал боли в рассаженных в кровь коленях и локтях, ломоты в спине – иной раз, увлекшись или не рассчитав силу, русс мог ринуть так, что дух вышибало. И прежде не отлынивавший от работы, Тороп теперь трудился с таким рвением, словно каждый день приближал его освобождение из кабалы. Больше всего он боялся, что Лютобору прискучит возиться с ним – в самом деле, других что ли забот у него нет. И еще он очень хотел как-нибудь проверить, есть ли от учения толк.