Оксана Сергеева – Стая (страница 137)

— Зато ты меня отпустила. И спасибо тебе. Я сейчас не язвлю. Совсем нет. Ты отпустила, а я воспользовался этим. Позволил себе думать и считать, что у нас с тобой пауза в отношениях. Мне так было легче. Спасибо, что не выбрала меня, не бросила все и не поехала со мной. Если бы поехала, меня бы точно перемкнуло, и я бы стал творить страшные вещи. А так мне легче… так мне и этого… котика… вынести гораздо легче, — последнее процедил сквозь зубы, еле выдавливая слова.

— А без меня ты не творил «страшные вещи»?

— Они не коснулись тебя и твоей семьи. Я хочу, чтобы твой папа долго здравствовал, потому что я не плюю в колодец из которого пил, пью и пить собираюсь.

Он вдруг сгреб ее в охапку, Юля и опомнится не успела. Уже забыла, какие у него сильные руки. И вырываться бесполезно, не хватит сил, пока сам не отпустит.

— Денис, отойди от меня. Не трогай. Я не могу сейчас с тобой разговаривать, — затараторила она в попытке отбиться хотя бы словами.

Но он уже не отвечал. Потому что прикоснулся к ней и потерял дар речи. Запустил пальцы в ее волосы и растерял слова. Такая боль сковала, что вздохнуть не мог. Адская, разрывающая грудь, боль. Вся, что накопил за два года, полезла наружу, потому что Юльку почувствовал. Потому что узнал духи ее. После аэропорта прилег на полчаса на кровать, а на подушке почувствовал запах женских духов. Незнакомых. Подумал, сестры. Потому что она присматривала за квартирой.

— «Не могу» – это лучше, чем «не хочу», — тяжело сказал, низко и медленно. Как будто заново учился говорить. — Ты же была у меня. Знаю, что была. Если все кончено, зачем приходила?

— Шаурин, отойди! Пусти меня, не трогай! Мне и так плохо. Я и так плохо себя чувствую, мне трудно сейчас говорить!

Не собиралась она признаваться, что была у него. Не раз была и не два. Вот как раз перед его приездом и была. Ходила туда, в его квартиру, когда совсем хреново было, когда чувствовала, что на пределе и в душе совсем темнота. Ночевала на его кровати, пила из его кружки. Ревела ночами. Первую ночь спать не могла, все казалось ей, что он сейчас придет. Вот-вот заскрипит дверной замок, и в прихожей раздадутся его шаги. Потом привыкла… Сначала убирала постель, снимала белье, чтобы скрыть следы своего присутствия, а последние несколько раз перестала. Таня и так все поняла. Но в душу не лезла.

Он отпустил, что даже не верилось. Медленно, но отпустил. Наверное, подействовали слова. И дышать ей стало чуть легче.

— А вот это меня очень беспокоит. Что ты плохо себя чувствуешь. Останься сегодня у родителей.

Юля еле протолкнула стоящий в горле ком и вышла из кухни.

***

— Да, мам, все хорошо, — говорила Юля устало и, как могло показаться, нехотя. — Я выключу телефон, хочу спать лечь. Завтра с утра позвоню тебе. И не надо переживать, у меня все в шоколаде. Целую.

В шоколаде… в горьком.

Горечь, растекшаяся по языку после встречи с Шауриным, мешала теперь ощущать вкус жизни.

Последние сутки Юля чувствовала себя так же, как в первые дни после его отъезда. Первые долгие дни… Так, словно она стоит на перроне, зажатая между двумя несущимися поездами. Всё мимо. Все мимо нее, а она застыла и не знает, в каком направлении двигаться. Жизнь мимо.

И сейчас не знала, куда двигаться и как. По зову сердца – страшно. По зову тела… а как без сердца? Только вот физическое притяжение гораздо сильнее доводов разума. Ломка началась. Тоска по нему. Душила эта тоска, как петля на горле. Всего сутки прошли с его появления, а уже готова на стенку лезть. Не хватало Дениса. Сильных несуетливых рук не хватало. Бархатистого шепота. Неспешности его, но твердости. Напора — такого, что голова кругом. Но чтобы поднять трубку и позвонить самой… И не помышляла.

Вздрогнула. Словно вторя ее мыслям, раздался дверной звонок. Но Юля не рванула к двери, а подтянула на себя плед и приглушила звук телевизора. Как будто боялась, что с той стороны услышат, что она дома, хотя это невозможно. Даже если у нее в квартире ядерная война начнется, по ту сторону двери не будет слышно ни звука. Слава богу, шумоизоляция хорошая и входная дверь из листовой стали. Но звонок раздался вновь и, как будто поменяв тональность, стал резким и настойчивым.

Как только Юля посмотрела в глазок, руки сами отперли все замки. Она сначала открыла дверь, а потом поняла, что поспешила, переоценив длину своей рубашки. Мужской рубашки, которая едва прикрывала бедра, спускаясь чуть ниже ягодиц.

Денис хотел что-то сказать, сделал короткий решительный вдох, но, увидев Юльку в таком виде, обомлел на мгновение. Краткое оцепенение сменилось бешеной злостью. Юля кожей ее почувствовала.

— Ты одна? — В такие моменты его голос густел, пробирая до дрожи в коленях. Хотя колени у нее не переставали дрожать со вчерашнего дня. С тех пор, как он прикоснулся к ней. И тело горело не проходящим возбуждением — то ли просто нервное оно, то ли уже сексуальное. Не разобраться.

— Одна, конечно. — Сама не знала, зачем добавила это «конечно». Но слово, черт его раздери, не воробей.

Опешила немного от его прихода, не предполагала, что он посмеет заявиться к ней так скоро и вот так запросто. Без звонка, без предварительной договоренности. А Шаурин прошел в квартиру, на ходу стягивая серый пиджак. Юле показалось, что следом он тут же скинет и рубашку, и брюки… и саму ее прямо на пол уложит.

При этой мысли воля стала дряблой, похожей на желе. Не сможет она ему противостоять. Совсем. Не может и не хочет.

Осознавала с какой-то опустошающей ясностью, что хочет с ним секса. Сейчас. Немедленно. Чтобы любил ее так, как умеет. Так, как она помнила и знала.

Отступила неуверенно, замерла напротив кухни. Сейчас самое время задать тон разговора. Проявить твердость духа. Только не получалось. Даже слова из себя выдавить не получалось. Хотела ощущать его внутри и снаружи — всем телом. Почувствовать его всего — и каждой клеточкой. Пережить еще раз те моменты близости. Только, когда он занимался с ней любовью, он принадлежал ей целиком и полностью. Она поняла это с первого раза. Не после их первой ночи, а тогда, у него дома, когда он впервые раздел ее и ласкал. Ласкал так, что себя потерял. Боялся, что не остановится. И если бы она сама не остановила, то переспали бы они еще тогда. Вот в эту ночь она впервые увидела его обнаженным — «голым» перед ней, открытым в своих желаниях и потребностях. И так между ними было всегда. Он приучил ее разговаривать, говорить, выражать свои желания. У них было все просто. Без комплексов и стеснений. Всегда откровенно, всегда на грани разумного. И на грани безумного тоже. Всегда с любовью. С бешеной страстью. Он не мог ею насытиться, а она не хотела его от себя отпускать...

Денис и сам не сказал, зачем явился. Бросил пиджак на ближайший пуф и подавляюще двинулся с таким выражением, будто намеревался содрать с нее рубашку и ею же отхлестать по заду.

— Юля... — сжал лицо, надавив пальцами на челюсти. Притиснул ее к стене, так что места между ними не осталось. Всем телом притиснул — ни дышать не давал, ни двигаться. Попытался поцеловать, но она упорно отворачивалась. — Юля!.. — снова поцеловал в сухие, упрямо сомкнутые губы. — Юля! — не умолял, требовал, чтобы она ответила ему, не вела себя как жертва, которую насилуют. Не хотел брать ее насильно. Хотел, чтобы ответила. Как хочет и может. Хочет же его. Знал, что хочет. Горит вся. Бьется в руках. Дрожит. От каждого прикосновения дрожит.

— Юля! — позвал еще раз. Именно позвал – тихо и настойчиво, растягивая гласные.

Тогда она перестала упрямиться. Подняла лицо, вжала затылок в стену. Посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом — желания и ненависти одновременно. Приоткрыла и облизнула сухие губы. Отступила. Сдалась. Но он не набросился, снова сжал лицо в ладонях.

— Моя девочка… моя…

Приоткрыл ее губы. Она позволила. Лизнул язык. Еще. Захватил его кончик, посасывая. Потом снова лизнул, так и играл ним, заставляя ее приоткрывать рот.

Невозможно сопротивляться. Даже отвечать на его ласку было невозможно. И ласка ли это вообще? Слишком животно, слишком интимно. Почти неприятно. Забыла, как с ним бывает…

Но Денис продолжал, намеренно лаская ее рот вот так. И не рот вовсе, не губы, а только язык. Ласкал, пока она не попыталась вырваться и не застонала — то ли от удовольствия, то ли от отвращения.

Он прижался губами к ее шее. Языком к пылающей коже — к бьющейся жилке. Вцепился в нее зубами. Осторожно, но ощутимо. Сам себе удивлялся, как только до крови не прикусил. А может и прикусил, просто не замечает уже. Потом скользнул рукой в ее трусики. Юля вжалась в стену, хотя куда уж больше. И так с трудом переводила дыхание. Теперь уже бесполезно делать вид, что она равнодушна. Что не хочет, а только подчиняется. У нее там мокро и горячо. И тяжело внизу живота до боли. Так что бедра сводит. А от его нежно ласкающих пальцев просто невыносимо…

Всем телом Юля содрогнулась от его удовлетворенного стона. Денис быстро распустил ремень брюк, крепко подхватил ее за ягодицы. Не стал снимать с нее трусики, а просто сдвинул в сторону, одним резким движением вошел в нее. И замер: боялся, что кончит от одного толчка.

И Юля замерла, вцепилась в его черную рубашку. Ослепленная яркой парализующей вспышкой удовольствия. Удовольствия, граничащего с болью. Может, она и была, боль. Но далеко. Не слышно ее за полнотой ощущений. Ничего не слышно. И время остановилось. Не было ни прошлого, ни будущего. Ничего кроме ощущений друг друга. Кроме прижатых друг к другу тел.