Оксана Пинуш – Греческие каникулы (страница 2)

– А ты откуда? – спросила она меня.

– Из Краснодарского Края.

– Кубанская, значит. А я с Полтавы. Оксана, – она прищурилась и внимательно меня разглядывала. – Православная?

– Да. Меня Настя зовут.

– Славно, славно, – улыбнулась она.

Я знала, что в Греции полно живет и русских, и украинцев, и грузин, и людей других национальностей с бывшего постсоветского пространства. Но одно их точно роднит – вера. Хотя живут часто своей диаспорой, помогают друг другу. Ну а как еще выживать?

«Вот, – думала я, отправляясь в Грецию, – подзаработаю, язык попрактикую, посмотрю, что здесь и как. Определяться надо. В свой город возвращаться не хочется. Мама настаивает, чтобы я получила греческое гражданство и обосновалась в Греции, замуж может за грека вышла, «пристроилась», в общем. А мне хотелось мир посмотреть, на то, как живут другие люди. Хотя бы в моей любимой Италии побывать. А муж – грек.. хмм.. тоже мне – предел мечтаний! Мне вот совсем все равно грек – не грек, главное, чтобы я его любила, а он – меня. И занятие бы еще по душе найти, может образование европейское получить. Планов – громадье! Начну пока с работы здесь, в родной Греции».

– А еще твоя тетя говорила, что ты вроде как танцами занимаешься? – снова обратился ко мне Йоргос.

– Я с детства национальными танцами занималась. И еще гимнастикой немного. Правда, последние пару лет подзабросила, с институтом некогда было.

– Так у тебя только мама понтийка? А отец?

– Да, мама из греков-понтийцев, ее предки бежали из Малой Азии от турок во время геноцида. Хотели в Грецию через российский порт переправиться, а тут гражданская война помешала, так и остались. А отец русский, хотя и его род с Грецией связан немного. Его прадед служил военным врачом в императорской гвардии. После революции оказался сначала в Стамбуле, потом приютила одна греческая семья в Каппадокии. Он людей лечил, его так и называли «наш лекарь». И также во время геноцида греков уехал с ними из Турции, но до Греции добрался. Женился на такой же русской эмигрантке. В Советский союз возвратились уже их дети. Папа и мама родились и познакомились в Краснодарском Крае. Вот так!

– Терпеть турок не могу! – он сплюнул.

Я против турок ничего не имела. Но предки – что по матери, что по отцу – хлебнули, как говорится, преодолели множество трудностей, и я ими гордилась.

– А у мамы.. – я осеклась. Похоже, этим типам ничего не интересно. – Йоргос, расскажи, а ты как сюда попал?

– О, еще та история! Да, Гоги? – Йоргос ему подмигнул.

– Ага, – тот уплетал еду за обе щеки.

– Слушай, давай завтра? А то сегодня все перескажем – не интересно будет.

– Тогда расскажи о работе.

– Какая ты настойчивая, однако! Расскажи да расскажи! Сказал – завтра! – ответил он раздраженно.

Я расстроилась. Чего это он все завтраками кормит? Йоргос явно не из тех простых парней, вроде лысого и толстого Гоги.

И даже принесенная Оксаной домашняя выпечка не подняла настроения. Пирожки с разной начинкой просто таяли во рту и не были похожи на греческие пирожки пятаки.

– Сама пеку, у этих греков – все сладкое, а я не люблю, – кивнула она в сторону кондитерской с манящей витриной пирожных, которую мы проходили по пути сюда.

И чего это она их так обхаживает? Устроиться бы на работу и не видеть больше этих типов!

Закончив ужинать, попрощались с Оксаной. Она тепло обняла меня, пожелала удачи и шепнула, что в случае, если мне потребуется помощь, я всегда могу найти ее здесь. Знала бы я тогда, что эти слова не окажутся пустой фразой, сказанной на прощание.

*****

Мы вышли на набережную, за парапетом плескалось море. Стало ощутимо прохладнее. Хотелось полной грудью вдыхать свежий воздух. Красный шар солнца опускался к горизонту, и последние купальщики покидали пляж. Цвета вокруг стали мягче. В рассеянном свете вечерних огней нечетко проступали предметы. Нависающая над городком гора, казалось, ласково его обнимала.

По бесконечной мощеной набережной фланировала нарядная публика, оседая в многочисленных кафе и тавернах. Доносящиеся откуда-то звуки сертаки всколыхнули мое сердце. В воздухе пахло сладким дымком от поджаренной на углях кукурузы. Стайки отдыхающих толпились у лотков с сувенирами и всякими туристическими безделушками. Отдыхающих греков сразу было видно. Прогуливаясь целым семейством, состоящим иногда из нескольких поколений, они тщательно выбирали место для предстоящего долгого ужина. За парапетом, у самой кромки моря горели свечи, под воздушными шатрами из невесомой ткани сидели влюбленные парочки. На верандах кафе модная молодежь, расслабленно развалившись на диванах, потягивала коктейли. Захотелось плюхнуться рядом и ни о чем не думать, но мои провожатые не выпускали меня из вида. Пару раз Гоги даже схватил меня за руку, будто я убегу или потеряюсь.

Мы дошли до кораблика, пришвартованного у набережной. Судя по вывеске, днем он катал туристов вдоль побережья, а вечером превращался в бар-дискотеку.

– Подождите здесь, – Йоргос остановил нас с Гоги. – Анастасия, давай паспорт. Нужно купить билеты.

В темноте я долго копалась в сумке. Достав, наконец, паспорт, я хотела было спросить, что за билеты, но Йоргос бесцеремонно и нетерпеливо выхватил его у меня.

Прошло уже минут десять, а его все не было. В сквере на небольшой площади толпился народ. На установленной в центре сцене танцевали дети в национальных костюмах, выписывая в воздухе забавные кренделя помпонами на башмачках. Меня всегда забавляла форма греческих военных. Ну что за форма у эвзонов? Юбки в миллион складочек, помпоны на туфлях и белые чулки! Звучала какая-то бойкая мелодия, и мои ноги непроизвольно пританцовывали.

– Что нравится? – хмыкнул Гоги.

– Нравится, – в тон ответила я. – Гоги, а ты откуда вообще?

– Из Батуми.

– А здесь – давно?

– Лет пятнадцать уже.

– А чем занимаешься?

– Много будешь знать, скоро состаришься, – он пытался от меня отделаться.

– Нет, Гоги, ну правда? – не унималась я.

– На Йоргоса работаю.

– А он чем занимается?

– Сказал же, много будешь знать..– его прервал голос появившегося из темноты Йоргоса.

Он показался мне повеселевшим.

– Вот билеты и документы, не потеряй, – сунул их в руки Гоги.

– А где мой паспорт? – мне он ничего не отдал.

– Завтра отдадим, не волнуйся. А знаешь, что в Лутраках из-под крана течет минеральная вода? – сменил он тему. – Ее разливают здесь по бутылкам и продают по всей Греции, – он наклонился к кранчику.

В глубине сквера я заметила еще несколько таких мест, возле которых люди с бутылками набирали воду.

– Нам пора! Завтра – еще одна, – сказал он, обращаясь уже к Гоги.

Я не стала спрашивать, о чем это он. После сытного ужина, в наступившей вечерней прохладе на меня навалилась такая усталость, что сейчас даже кошке сказать «брысь» было лень.

Гоги с трудом вырулил с переполненной стоянки. Минут через десять мы оказались у двухэтажного дома. Свет не горел, но ворота нам открыл худой старик с керосиновой лампой.

По узкой лестнице мы поднялись за ним на второй этаж.

– А почему света нет? – поинтересовалась я. Старик пробурчал по-гречески: «А зачем он нужен?». Гоги проводил меня в дальнюю от входа комнату. В нечетком свете лампы я увидела две кровати. На одной из них кто-то спал. Я поставила сумку на тумбу у входа и присела на краешек кровати. Пожелав спокойной ночи, Гоги удалился вместе с лампой. Я посидела немного, подождала, пока глаза привыкли к темноте. Пошарила по стенам. Похоже, ни света, ни лампы здесь не было. Я на ощупь стянула покрывало с кровати.

Ладно, спать, спать. Позвоню родителям завтра.

Проснулась от каких-то звуков. На кровати напротив, судя по силуэту, сидела девушка. Ее всхлипывания смешивались с колокольным звоном, глухо доносившимся с улицы.

– Почему ты плачешь? – спросила я по-гречески, не отрываясь от подушки.

Она не ответила. Я повторила вопрос.

– Нук экуптой, нук экуптой,3 – твердила она.

Я присела рядом. Ее кровать стояла у окна. Через неплотно закрытые шторы, я немного ее разглядела. Волнистые темные волосы, огромные глаза на бледном лице и большой рот.

– А-а, ты не понимаешь, – догадалась я. – А на английском говоришь?

Она закивала.

– Так что плачешь?

– Я не думала, что все так будет..

– Как так? – уже нетерпеливо спросила я.

– Я – не проститутка!

– Ну, я и не говорила, – я опешила.