Оксана Головина – Танец огня (СИ) (страница 43)

— Верно, — эхом согласился Райан, стоя посреди полыхавшего призрачного леса.

— Да…

— Но никто не собирался давать конвою возможность добраться до столицы. Так ведь, Фемир? Ты бы не позволил. Всё во благо.

— Всё во благо… — вторил ему Синхелм.

— Арис Брант. Райан Дэнвей. И все души, павшие от твоей руки в Томарине — все они преграждали путь. Твой путь. Великий путь… — трещины на его лице стали ярче.

− Я сделал это для своего народа! – выкрикнул Синхелм, в жажде оправдаться перед восставшим мертвецом. – Я не мог пойти под суд, когда враг наступал! Только я мог защитить королевство! Я! А ты был угрозой… И ты, и Брант! Все. И угроза была ликвидирована. Как и должно. Я поступил верно. Это была оправданная жертва! Мертвые должны оставаться мертвы! Я все сделал верно…

Глава 40

Тишину в Белом зале нарушали лишь два голоса. Давно смолкла музыка, и казалось, что присутствующие задерживали дыхание, не сдвинувшись с места, наблюдая за происходящим. Удерживая Трин за руку повыше локтя, Кристиан и сам сейчас не сводил взгляд с центра огромного заснеженного зала. Негодование вскипало в нём жаркими волнами, но прекрасно понимал, по какой причине Деверукс умолчал о подобном вмешательстве. Но и Лейтон! Когда успел договориться с дедом?

— Я — твоё проклятье, Фемир. И память о тех днях никогда не отпустит тебя. Я буду следовать за тобой, куда бы ни пошёл. В твоих мыслях. В твоих снах. В твоём отражении. Я буду стоять у твоего изголовья, слушая, как последний вздох покинет твоё тело. И последним, что ты увидишь перед смертью — будет моё лицо… — звучал спокойный голос Райана, надеявшегося, что сил хватит завершить всё до того, как исчезнет. Скоро рассвет…

— Нет… — мотал и мотал головой Синхелм. — Ты — мёртв! Тебя нет!!

— Ты так уверен в этом?

— Я убил тебя… Я убил тебя… И пепла не осталось! Поэтому — исчезни! Прочь… Прочь!!

Тенью стоял неподалёку седовласый Виберт Брант. Старик держался с вызывавшим несомненное уважение достоинством, наблюдая за агонией истинного убийцы своего единственного сына.

С другой стороны, у одних из многочисленных приоткрытых дверей, темнела фигура в длинной накидке. Лица далийского ведьмака Кристиан не мог видеть. Слишком глубокий капюшон скрывал его от посторонних глаз. Но и ни к чему это. И так прекрасно был осведомлён в том, что незваный гость служил королю. Сильнейший морок, наведённый на Синхелма — наверняка его рук дело. Никто лучше далийцев не владели этой магией.

Сейчас Рэйван подумал, что владей он ведьмачьей силой, то навеки оставил бы «героя» королевства под его воздействием. Так же, как и Синхелм искалечил в своё время душу Трин. Но у далийца был иной приказ. И морок пал, отпуская разум убийцы.

Тишина была оглушающей, и ничего кроме своего прерывистого дыхания Синхелм не слышал. Не хотел слышать. И не хотел видеть, ослеплённый неожиданной белизной зимы, охватившей зал. Он не был в лесу. Стоял посреди Белого зала. Окружённый взглядами, теми, кто слышал каждое слово. Теми, кто никогда не должен узнать правду. Теми, для кого он до конца должен был оставаться спасителем. Героем. Великим Фемиром Синхелмом. Освободителем Камеладера...

И зло охватило его. Жгучее, нестерпимое, выжигая руны на коже и призывая огонь. Ненависть к посмевшему заманить в позорную ловушку была так велика, что захлестнула сознание Синхелма. Но пол дрогнул под ногами, а звон люстр и зеркал, грозящих разлететься на тысячи осколков, отрезвил его. Синхелм обернулся, слыша за спиной шаги. И теперь смотрел только на человека в простой накидке, шедшего по залу, между расступавшихся гостей. Он остановился неподалёку от Фемира и скинул капюшон. Ропот прошёл по залу, и все присутствующие склонили головы, приветствуя своего правителя.

Ламон не смотрел на подданных, будто сейчас находился один на один со своим генералом. Пол всё продолжал дрожать и пульсировать. Многочисленные зеркала и стёкла пошли опасными трещинами. Тем не менее, король не был в ярости, не был зол. Сейчас, глядя на него, Трин будто видела себя со стороны. Разочарование. Горечь предательства. Это читалось на лице Ламона. Это то, что чувствовала и она, когда узнала правду.

А затем сменилось брезгливостью, когда Синхелм протянул руку, будто и в самом деле мог коснуться венценосного гостя. Ламон знал… Знал, когда отправлялся сюда из Деспина. Знал правду всё то время, что отсутствовал Деверукс. Наверное, только это спасло Ард от разрушения, и позволило королю совладать с чувствами, держась с таким величием.

— Остался ли кто-то в этом мире, кого ты не предал, Фемир?

— Мой король… Это всё ложь! Происки врагов…

Ламон резко поднял руку, обрывая слова генерала. На этот же жест прибыли и стражи, поджидавшие распоряжения короля.

— Я дарую тебе посмертное помилование, мятежная душа, — произнёс правитель, глядя теперь на молчавшего Райана. — Поскольку предстоит тебе увидеть последний рассвет, милостью своей, озвучиваю повеление немедля.

Ламон гордо поднял голову, и тёмная корона блеснула в его волосах.

— Пред всеми присутствующими в зале, и ставшими невольными свидетелями. Повелеваю! Даровать посмертное оправдание Райану Дэнвею, сыну Аркела Дэнвея, ранее обвиняемого в убийстве Ариса Бранта. Повелеваю! Считать Трин Синхелм, ныне — Трин Рэйван — кровной дочерью Райана Дэнвея, с полноправной претензией на наследование рода и земель Томарина. Повелеваю! На основании личного признания Фемира Синхелма и соучастии Фергаса Эрвига в совершённом убийстве — заключить обоих под стражу, для окончательного вынесения приговора в Деспине.

— Мой король! — снова воззвал к нему Синхелм, падая на колени. — Мой король! После стольких лет… После стольких лет верной службы… Я ведь сделал это для своего народа! Я всё сделал верно… Мой король…

— Твой король ведь так глуп, — губы Ламона презрительно изогнулись, когда снова посмотрел на бледного как снег подданного. — Потому ты будешь осуждён перед народом Камеладера. На главной площади Деспина. Как безродный смертный. Лишённый всех званий и титулов. Как предатель и убийца. И твой жалкий сообщник разделит эту участь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Король едва глянул на бывшего декана боевого факультета Арда, пытавшегося освободиться от уводивших его стражей. Фергас всё выкрикивал проклятия в адрес Синхелма, тщетно силясь разглядеть его за рядом гостей. Никто не посмел прервать короля или обернуться вслед за пленниками, выведенными из зала. Сплетни, слухи, невероятные новости ещё долго будут греметь над королевством. Но сейчас каждый из присутствующих гостей молчал.

Глядя, как рассвет окрасил горизонт алыми красками, Ламон обернулся, обращаясь к Трин.

— Я — Ламон Великолепный, благословением светлейшей Лейны — король Камеладера, принимаю благодарность Трин Рэйван за бесконечную доброту и мудрость принятого мною решения. И моим величайшим благословением позволяю проститься с отцом.

В этот раз в голосе правителя не было ни привычного пафоса, ни негодования. Пусть и говорил, как обычно, занимаясь самохвальством, но она прекрасно поняла, какие чувства на самом деле хотел передать. И была бесконечно благодарна.

Рука Кристиана разжалась на её предплечье, отпуская. И Трин пошла вперёд, не чувствуя ни чужих взглядов, ни чьего-либо присутствия в зале. Спешила она — спешило и солнце, будто соревнуясь с нею. И как бы хотелось эгоистично остановить время. Но прекрасно знала, что всегда будет мало. Она должна отпустить. Должна позволить раненой душе упокоиться, исцелиться в царстве Светлой Лейны. Там, где отец сможет наконец встретиться с матерью.

— Прощай, друг мой, — тихо проговорил Деверукс, стоя рядом с внуком. — Прощай…

Слыша его голос, Кристиан понимал, что сердце сжималось, а глаза увлажнялись, словно у мальчишки, которым был когда-то. Он шумно вздохнул, веля себе обратиться камнем. И тогда ощутил, как рука Деверукса опустилась на его плечо. Без слов, даже не глядя на внука, оставляя ему чувства, что испытывал.

Трин приблизилась к отцу, боясь коснуться его и разрушить хрупкую оболочку умая, покрытую сверкающими трещинами. Глядела на него огромными глазами, полными слёз, понимая, что ни единого слова не могла произнести. Райан сам протянул руку и прижал ладонь к её щеке. Улыбнулся. Как всегда. Улыбнулся, позволяя дочери запомнить его именно таким.

— Моя Трин… — звучал дорогой голос, проникая в самое сердце. — Моя дорогая Трин…

Золотом вспыхивали окна, под первыми лучами подымавшегося солнца. И птицы в саду своей песней приветствовали новый день. Новый рассвет. Коснулся он своей благодатью и умая, развеивая остатки тьмы разорванного заклинания. Оболочка опадала прахом, осыпалась под руками Трин, поддавшейся порыву и обнявшей отца. Заключая её в сверкающие объятия, душа освобождалась, являя свой истинный облик.

Стирались кровь и пепел, стирались раны, наполняя тело Райана лёгкостью и светом. Трин смотрела на лицо отца, впервые видя его таким — свободным от гари и ссадин. Смотрела и пыталась запомнить каждую черту. Плакала, не желала, но и не могла остановить потока слёз. Пусть. Это неважно сейчас.

— В день, когда ты родилась, цвели яльмары. Я помню этот день. Помню, как впервые взял тебя на руки. Помню каждый миг. И я благодарен богам за счастье узнать, какой прекрасной женщиной ты стала. Ты всегда была нашей радостью. Нашим сердцем, — Райан с нежностью обтёр её щёки. — Скоро яльмары зацветут вновь, Трин. Это будет твой истинный день рождения. Я надеюсь, что в этот день ты вернёшься в Томарин. Ты и Кристиан.