Из всего гнезда лишь Кабан и Ворон по-настоящему знали тайгу. Прочие выросли в городах или поселках. А теперь в гнездо добавилось трое здешних. Им жалкий лес казался непролазным и очень опасным. Странно: не тигра боялись, которого нет, даже не медведя, который может и найтись, – а каких-то бесов, черных призраков и прочей небыли-невидали. Горожане, что с них взять?
Кабан принюхался, повел головой на короткой шее, и все тело качнулось вправо-влево. Кабан – кряжистый, чудовищно сильный и обманчиво-спокойный. Старший в гнезде. Давно мог бы стать вожаком или уйти, но не хочет. Снова втянул воздух, нарочито шумно фыркнул.
– Гнилой край, Волк, – скала Кабан так тихо, что никто из младших не разобрал. – Старший артели не держит нас за людей. Здешние пацаны не нашей породы. Далась тебе золотая охота! Не наше дело. Непутёвое вовсе.
– Мы уже здесь. Теперь должны или загнать дичь, или уйти так, чтобы нас самих не загнали вместо дичи. Кабан, веди всех. Ты и Ворон, вам верю.
– А сам?
– Хочу глянуть на замок. Сразу, понимаешь? Пока мне никто не рассказал, что и как я должен видеть.
Кабан одобрительно кивнул, отступил… и сгинул. Ни одна веточка не шелохнулось. Волк еще постоял, мысленно спрашивая себя: кем стали дети твоего гнезда? Обзавелись звериными кличками и именами здешнего, непривычного толка. Обучились убивать и выслеживать. Того ли ты хотел, Волк? Может, ты попал в хитрую западню? Злодей с горой золота до сих пор не поддался артели. Он силен и опытен. А ты привел малышню, которой обещал защиту. Вдобавок сам мало что умеешь вне леса. Ты только начал входить в силу, копить ум…
Волк, забывший урожденное имя, запрокинул голову и беззвучно взвыл. Встряхнулся, прогоняя сомнения, сорвался с места – в стремительный бег! Он видел карту земель хозяина золота лишь раз, но верил своему чутью. Пока Ворон и Кабан тащат гнездо безопасной тропой, он метнется по срезке мимо домика егерей – и глянет на замок со стенами выше леса. Побродит по внешнему городу, подумает, как относиться к золотой охоте, своей ее считать – или чужой.
Волк еще до полуночи миновал сторожку егерей, а утром уже выбрался на большое поле, сплошь – в серо-розовом тумане. Как раз когда удалось выбраться к дороге, туман стек на траву радужной росой. Молодой день пах свежестью, дорога не пылила. Волк огляделся: безлюдно. И вот она, развилка, в город – налево. И он побежал к городу ровно и неутомимо, как бегал дома, в тайге. Он сперва и не подумал, что здешние так не умеют… а после сообразил и заставил себя двигаться быстрым шагом и чуть стелиться, и слегка шаркать башмаками.
Дорога выглядела добротной. Широкая – две повозки разъезжаются – и вымощена камнем. По сторонам были устроены канавы для стока воды. В дорогу то справа, то слева вливались тропки.
День разогревался, на брусчатке делалось людно – замок рядом, при нем город, многие желали попасть туда с грузом или делами. Волк теперь ловчил, сторонясь повозок, огибая телеги, шарахаясь от верховых. Душа успокаивалась: он одет, как местные, понимает их речь и разбирает, кому уступать дорогу и кому кланяться. Он пока примеряется к делу, он не полезет нахрапом во внутренний город, – тот, что обнесен стеной. Лишь погуляет по улочкам внешнего, открытого для всех.
– Пади!
Волк сперва не понял слово. Кричали далеко, невнятно. Но шум приближался. А люди – все, даже верховые в богатой одежде – спешно покидали дорогу. Кто-то норовил спрятаться, кто-то падал ниц, кто-то встал на колени и бесконечно кланялся пустой дороге. Неужели?.. Сразу, прямо теперь – можно увидеть золотого злодея?
По обочине пролетели вскачь два верховых. Появились еще шестеро, эти громыхали рысью. На них было надето так много железа, что смотрелось это не страшно… а глупо. Волк подумал с ехидством: положим, захотят они по нужде, как быть? А если оса заползет за шиворот? А если пойдет дождь? Волк поежился, мысленно перечисляя новые и новые «если».
Показалась карета. Большущая, она катила по середине дороги, мягко раскачиваясь на огромных колесах. Выглядела очень дорогой, новой. Волк щурился и пытался понять: он разочарован? Почему же?
Карета вдруг остановилась! Волк насторожился, кинул взгляд вправо-влево, выбирая путь отступления. Отметил: верховой – тот, что одет богаче всех, у него и доспех с золотым узором – нагнулся к оконцу кареты и внемлет, не смея даже коснуться ткани шторки. Вот он поклонился, отвернулся. Привстал в седле, обшарил взглядом толпу – макушки и затылки, согнутые в поклоне спины и немногочисленные лица самых наглых, готовых глазеть с риском для здоровья…
Всадник резко, с металлическим звоном, выбросил вперед руку – и кончик плетки указал на Волка! Через толпу ринулись железные конники. Волк дернулся было улизнуть, но коленопреклонённые селяне и горожане повели себя нелепо. Кто поумнее, те стали расползаться, а глупые ретиво вцепились Волку в руки и плечи, давя к земле. Отпустили, лишь отброшенные охраной кареты. Застучали совсем рядом копыта – это подъехал тот, кто говорил с хозяином.
– Ты! Господин желает задать вопросы. Лезь в карету. На пол, на колени, глядеть вниз. Всякий ответ начинать со слов благодарности за право жить на его земле. Не смей сам спрашивать. Руки вперед.
Волк отрешенно пронаблюдал: вот ему связывают руки, кидают на шею петлю и волокут к карете – как скотину, выбранную на убой из большого стада. Вот сунули через порог… или как это называется в карете, если не порог? Напоследок пнули пониже спины.
Хлопнула дверца. Снаружи щелкнул кнут. Карета тронулась, стала покачиваться.
– Извини, – шепнул слабый голосок. – Не умеют они иначе.
Сначала Волк увидел нож. Проследил, как этот нож – с костяной ручкой и серебряной насечкой, с камнем в основании рукояти – разрезал веревку на руках, затем на шее. Стало возможно растереть запястья, опереться о край бархатного сиденья… и поднять голову. Зажмуриться от недоумения, на ощупь сесть на бархат и снова открыть глаза. Протереть их… хотя и это не помогло.
Он хотел удивиться – и вот, изумлен до потери дара речи! Напротив, на таком же бархатном сиденье, сидит ребенок. Сам Волк, пожалуй, выглядел точно так, когда миновал лесное пепелище и добрел до поселка: кожа да кости, в глазах отчаяние… Ему тогда было восемь. А сколько этому ребёнку-призраку? Восемь? Двенадцать? Или все четырнадцать, если он не растет…
Руки оказались проворнее головы: Волк еще не поверил в то, что видит, еще не решил, как к этому относиться – а сам уже протянул ребенку полоску сушеного мяса. Он привык к такому припасу с детства и теперь полагал его лакомством, напоминанием о родной тайге.
Мальчик нагнулся вперед, охотно принял угощение, снова откинулся на подушки и стал грызть – понемногу, неловко. Похоже, такая еда была ему внове. Но – облизывался, кивал и даже улыбался. Вот он прикончил мясо и жалобно глянул на Волка. Получил второй кусок, съел куда быстрее… и сыто расслабился.
– Вкусно. Знаешь, мне три года никто не давал пищу, желая накормить. Все в конечном счёте хотят не дать, а получить. – Мальчик горько усмехнулся. – Я всюду ищу людей, лишенных жадности. Отчаялся. Решил, мир сплошь черный, без просветов. Но мне повезло сегодня. И вдобавок я сыт.
– Ты… кто? – кое-как справившись с собой, шепнул Волк. – Я думал, в карете хозяин золота. Злодей, которому тут все рабы, и даже лес – просто вещь.
– Все так думают, – кивнул мальчик. – Знаешь, правду услышать очень опасно. Кто знает ее, должен молчать. Иначе умрет.
– Я помолчу, раз надо.
– Я более ценная вещь, чем лес или даже весь урожай. Я приумножаю золото. Каждый год я должен заполнять столько сундучков, сколько он поставит. Не справлюсь, он сожжет целый поселок. И меня заставит смотреть. – Мальчик сжался, уткнулся лицом в колени. – Так было дважды. Мир делался сплошь черный, рассыпался в пепел… я бредил и умирал до середины зимы. А после заставлял себя очнуться и жить. Скажи, почему я все еще хочу жить? Это ненормально.
Волк сам не понял, как очутился рядом с мальчиком, как притиснул его к боку, согревая и оберегая. Ощутил руки-прутики – холоднее льда, и кожа рыхлая, влажная… Мальчик не плакал, но сильно дрожал. Вдруг вскинулся, извернулся и глянул Волку в глаза.
– Я так обрадовался! Тебя за золото не купить. Ты… человек.
– Меня кличут Волком, – усмехнулся Волк.
– Значит, ты настоящий оборотень, – хитро сощурился мальчик и рассмеялся, глуша ладонью звук. Запрокинул голову и шепнул в ухо, доверительно: – Настоящий оборотень, а не жалкая подделка из сказочек. Те оборотни только и умеют убивать. Как будто для убийства надо обрастать мехом! Ты настоящий оборотень, волшебный. Умеешь перекинуться в человека. Есть старая легенда о Локко, сыне бога диких людей. Младшем сыне. Он носится по лесу, творит невесть что. От его шалостей худо небу и земле. А только он не злодей. И умеет перекинуться в человека. Настоящего.
Мальчик шептал быстро и невнятно, постоянно прикрывал ладонью рот и поглядывал с опаской на дальнее окошко кареты. Волк и сам полагал: верховой в золоченом доспехе там, он едет близко, старается подслушивать.
Волк крепче притиснул пацана к боку. Сердце болело. Вот он, настоящий хозяин золота, и не только здешнего, а любого, наверное… Но разве он злодей? Разве город хоть однажды был искренен, обвиняя одних и назначая святыми – иных? Почему так легко оказалось поверить старшему артели? Почему…
