– Осталось наладить впрок некоторые второстепенные дела, – кивнул Йен. – Я не желаю видеть этот край нищим и убогим, однажды вернувшись. Торговые связи, пригляд за дорогами, общинные амбары – это я устроил. Но послабление ростовщикам в обмен на…
– Не надо подробно.
– Хорошо. Но ты ведь понял, – Йен улыбнулся шире.
Локки не ответил, резко развернулся, еще не видя угрозу, но заранее чуя ее, как умеют лишь звери и… оборотни.
Лисенок стоял в дверях. Он был бледным и как-то незнакомо, болезненно подергивался. Он был здоров, не ранен – Локки метнулся, проверил лоб, встряхнул за плечи, заглянул в глаза. И все же…
– Я полез в кладовку за дворцовой часовней, – тихо, нехотя выдавил Лисенок. – Там сладкое к празднику. А ты же знаешь… ну, мои повадки. Вот.
– Дальше.
– Они пришли. Я затаился. Они говорили. После я проследил… В общем, все правда. Тебя, – Лисенок встал на цыпочки и глянул на Йена через плечо Локки, – то ли продали, то ли отбирают силой. Король прислал карету. Снаружи она карета, но внутри клетка. Тебя посадят внутрь и наглухо закуют вход: ни двери не будет, ни замка, ни ключа. Ты будешь зваться казначеем его величества. Все сделают завтра. Утром. Они знают, что ты в городе, и что учуешь подвох вблизи… они еще не ставили в известность здешнего князя. У них особые права.
Лисенок всхлипнул и отчаянно вцепился в руку Локки. Дернул его к себе, уткнулся в плечо.
– Я бы сказал: «Брось его». Я бы сказал… но я сам к нему привык. И нам не уйти запросто, про нас знают. Эти, они говорили и о тебе. У них есть записи. Много, подробные. И еще. Я метнулся… внешние ворота города уже сейчас наглухо закрыты. Вот так.
– Кому-то успел дать знак? – прикрыв глаза и собравшись, уточнил Локки.
– Никому.
– Йен, что скажешь?
– Есть нитка. Тонкая… из столицы тянется. Я видел, но я не понял, что это важно. Указ не оглашен, нить не натянута и силу свою не показывает.
Йен говорил быстро и смущенно, словно был в чем-то виноват и оправдывался.
Локки мгновенно озлился – и так же сразу остыл от гнева. Никто не виноват. Нельзя одному играть против всех – и запросто выиграть. Он знал, он понимал куда лучше, чем Йен. Но не хотел знать и понимать – намеренно. Страх бы ничего не дал. Только отнял остаток сил и решимости.
– Лисенок… Нет, Йен. Сперва ты. Отсюда до пивоварни Кабана один дорогу найдешь?
– Да, но…
– Дойдешь. Лисенок! Сними с него башмаки. Ключ готов? Отдай ему свою одежду. Ты сегодня будешь Йен. Я верну тебя в замок и уложу спать. Я точно знаю, ты – выберешься. Верно?
– Да. А сам-то…
– Я тем более справлюсь. Но ты уйдешь сразу, в ночь. Заберешь Йена. Нашим лазом под стеной не пользуйся. Воровской знаешь? Вот им и иди. Дальше – бегом к Ворону. Скажи ему: черный час. В гнезде определенно подсадной, и вряд ли один. Нельзя медлить и сомневаться. Я не готов потерять хоть кого-то. Йен теперь тоже с нами. Ясно?
– Да! Но как же ты? – Лисенок возился с замками на башмаках, а еще он плакал. Растирал грязь и ржавчину по лицу, опять шмыгал носом и всхлипывал громче, отчаяннее.
– Иного выхода из западни не вижу, хотя я Волк. Все. Прекрати рыдать, не маленький. Укутайся, понесу на руках. Скажу, что хозяина разморило с пива, он молод и не привык. Им такое в пользу, они обрадуются и не станут проверять.
– Я не уйду один. Нельзя из-за меня… – залепетал Йен, вдруг делаясь совсем ребёнком, окончательно беззащитным.
Он не договорил – смолк, впервые за время знакомства получив оплеуху! Шало дернул головой, потрогал горящую щеку, растер затылок.
– Ты…
– Я Волк. Я принимаю решения и веду… стаю. А ты просто знаешь свое место. Сейчас мы уедем. Ты выждешь, пока вот эта свеча не угаснет. После возьми тот мешок. Кряхти, гнись и молчи. Иди вниз по улице, на мерзкий запах. Там помойка. Дорога одна. Поймешь даже без навыка, есть ли за тобой слежка. Если нет, от помойки прямо беги к Кабану. Если есть, иди через помойку, в квартал нищих, и жди Лисенка там. Ясно? Или ты не такой умный, как говорил?
– Ясно.
– Лисенок! Готов? Башмаки на себе застегнул?
– Да. Я могу взять в его спальне все, что пожелаю?
– Бери, – недоуменно согласился Йен.
– Что в карманы влезет, только так. Все, пора.
Локки вынес «хозяина» на руках. Он укутал лже-Йена в покрывало, но все видели рыжеватые волосы, тяжелые башмаки. Этого им было довольно. Вот лже-Йен бережно устроен в карете. Локки захлопнул дверцу, поклонился старшему охраны и пожаловался, растирая шею таким точно жестом, каким недавно тер сам Йен: хозяин пьян, и пока не заснул, клялся всех со свету сжить. Обладатель роскошного доспеха опасливо поёжился. Это движение создало скрип и лязг. Лисенок в карете старательно рыгнул, замычал… и никто не посмел проверить, исполнит ли он угрозу, проснувшись окончательно.
Карета покатилась к замку. Волк запрыгнул на подножку и ехал, вцепившись в поручень и подставя лицо ветру. Лицо ощущало свежесть, но душа оставалась в помоечной духоте страха. Выбранное решение – плохое. Вот только иного нет, а скоро не станет и этого способа сделать так, чтобы гнездо выжило. И Йен – тоже.
Очень хотелось разжать руки, спрыгнуть и бежать без оглядки… Но в карете был Лисенок. Рыжий пройдоха, презирающий любые замки и законы. Он тоже должен был уцелеть. Обязательно.
Локки отнес Лисенка до самой спальни на руках, не позволив никому вмешаться. Уложил, погладил по голове. От дверей следили… Лисенок исправно изображал пьяного и беспробудного. Лишь на миг сжал руку и выдохнул едва слышно: «Когда заведу свое гнездо, воровать не смогу, буду просто взвешивать чужие кошели на ладони, вот увидишь».
Локки улыбнулся, поправил одеяло и покинул спальню. Усмехнулся. Лисенок упрямый, еще на что-то надеется…
Пусть так. Даже к лучшему.
На галерее Локки встретили двое незнакомцев, богато одетых и властных. Спросили, куда идет. «Хочу задать вопрос князю, но не смею обеспокоить в такой час», – ответ выговорился быстрее, че осознался умом. И Локки пошел в каминный зал. Пока он говорит с князем, выигрывает время для всех, и в первую очередь для Лисенка и Йена. А после… поле время станет работать на врагов.
Он шел и думал о Кабане. Знают ли о нем? Захочет ли он уйти? Сможет ли? У него теперь свое гнездо. И нет ему защиты, ведь Йен лишился тайной власти над деньгами князя и через них – над его людьми и законами…
Черный вечер, а за ним – черная ночь. И чёрный день, первый из многих. И никакого света впереди. Только боль и смерть. Неизбежно.
Глава 4. Песья свара
«Купец второй гильдии Степан Щуров сообщает о своем искреннем намерении изучить тенгойский язык. Для такого дела он подыскивает наставника. Оплата достойная. Особое условие: сугубое, переходящее в полную безмятежность, терпение. Сверх того готовность давать уроки в любое удобное для господина Щурова время дня и ночи. Дополнительное условие: запрет на распитие крепких вин, даже если сам наниматель будет к тому склонять преусердно».
—
На станцию «Переборы» снизошло двенадцатое по счету тихое утро. Некоторые жители даже выразили неудовольствие: раньше-то и ярмарки не были надобны, и скоморохи, Щуров так вжаривал, только держись. Страшно, да. Но ведь и интересно! А теперь? Скукота. Осталось одно – наблюдать за поездами.
Пробило пять часов. У темного западного горизонта возник гул. Зло и остро сверкнул электрический глаз и стал надвигаться, ослепляя. Это мчал Одноглазый Бес, скорый дальний, прозванный так за громадность черного паровоза, бешеный ход и, конечно, за особенную, по тенгойской моде устроенную, одиночную фару-прожектор.
Одноглазый на пути от столицы Тенгоя до здешней столицы – Трежаля – делал лишь одну остановку, на границе Самарги. Мимо «Переборов» он пролетал дважды в месяц. Сегодня, как обычно, Бес миновал станцию, не тормозя: гаркнул жутким басом, напустил пара – и сгинул в осеннем тумане.
Для многих Бес воплощал мощь прогресса, рядом с ним «Переборы» вдруг делались провинциальны и старомодны. «Сам Щуров – лишь купец второй гильдии, а мы и вовсе пыль дорожная», – думали некоторые, провожая взглядом Беса…
А вот и Мелкий Бес подал голос. Прозвище к нему пристало, конечно, из-за предписанной графиком привычки являться следом за Одноглазым. Казенное название у паровоза скучное: НК-18, и дело его малое – каждодневная пригородная перевозка. В иные дни Малого Беса вроде и не замечали. Лишь в сравнении с великолепием скорого он ранил тщеславие переборских обывателей, а то и Щурову портил сон.
Мелкий Бес притормаживал всегда издали, заблаговременно. Устало пыхтел, старчески скрипел. Наконец, замирал у перрона, распахнув беззубые рты дверей – словно засыпал… Люди сновали туда-сюда, перекликаясь, суетясь. Мелкий Бес первый забирал утренних пассажиров и вез в столицу. Он же высыпал на короткий переборский перрон горсть небогатых путников с дальних станций, все больше – щуровских работников.
Вот и сегодня: утро ранее – нет толчеи, нет шума, темно и холодно… но торговые ряды просыпаются. Лавочники принимаются топить самовары, кое-кто ленится и выкладывает вчерашние плюшки, а иные спешат подать свежие. Продавцы говорят друг другу неизменное во веки вечные заклинание от соседского сглаза: «Ну нет торговли, ну вовсе убыточный день»…
– Я бы кое-что поменял. Не возражаете? – вдруг предлагает негромкий, прикашливающий голос.
