Оксана Даровская – Москва. Квартирная симфония (страница 17)
Однажды (с расселения моей коммуналки минуло почти четыре года) позвонил Митрофан Кузьмич, непонятно откуда вызнавший номер моего телефона, и сказал:
– Не верил, не ждал, не гадал. Третий этаж. Кирпичный дом в дубках да сосенках у метро «Пионерская». Воздух как в деревне. Ух-х, обжился, обустроился, красота! Сам почти пионером стал. Хоть женись в который раз! Молодец, Ксанка, подбила всех на подвиг! Сама-то как? Верблюд горбный где теперь бытуеть, не знаешь?
– Не знаю, Митрофан Кузьмич.
– А я знаю! В Кремлевской стене! – загоготал он. – Да шучу, шучу, сам не в курсе. Ляд с ней, пусть живеть-наслаждается, мне теперь не жалко.
От Татьяны, встреченной мною случайно на автобусной остановке у метро «Фили», я узнала, что их семья живет на Филевской пойме, совсем со мной рядом (как тесен мир!). Я затащила Таню в гости. У нее с собой, как водится, оказались тетради с перлами студентов-журфаковцев. Мы выпили по коронному кофейку, добавив туда подаренного мне кем-то, никак не кончающегося коньяка, и от души посмеялись. Таня сказала, что периодически созванивается с Биной, что та живет теперь в прекрасной двухкомнатной квартире, в кирпичном доме у метро «Академическая», совсем рядом с блочной пятиэтажкой Эльзы Исааковны – той, что на улице Гримау. По телефону Бина Исааковна с гордостью поведала Татьяне, что составила квартирное завещание в равных долях на двух своих племянников, сыновей Эльзы Исааковны. «Представь, – усмехнулась Татьяна, – в новом доме у Бины вскоре после ее переезда по какому-то поводу проходило собрание жильцов, так Бина сама себя выдвинула главной по подъезду. Теперь там жильцами, как бы сказал наш Митрофаныч,
О том, что Игорь с Иришкой выхлопотали однокомнатную квартиру и теплый гараж для Ласточки в Новых Черемушках, я узнала от них самих еще при прощальных сборах в Савельевском переулке. Тогда они были единственными, не побоявшимися сглазить удачную концовку всей этой истории.
В тот памятный день мы действительно очень тепло прощались. Как-то вмиг всеми, ну или почти всеми, позабылись недавние разлады. Притих и смягчился даже Митрофан Кузьмич, смиренно пакующий нехитрый скарб в своей «заколдованной» комнате. В ближнем предбаннике мы обнимались и желали друг другу счастья в отдельных квартирах. Съезжавшая первой Бина Исааковна крепко обнялась с Таней, припомнив, какой чудесной, добрейшей и интеллигентнейшей была ее мама Зинаида Петровна, как в конце 40-х, будучи еще школьницей, помогала им с Эльзочкой составлять и рассылать письма для поиска пропавших в войну еврейских родственников. В ответ Таня вспомнила, каким прекрасным, щедрым, добрым человеком был муж Бины Исааковны Ефим Яковлевич, как подарил ей на семилетие в 64 году серебристого стеклянного лыжника на прищепке, ежегодно с тех пор прикрепляемого на новогоднюю елку. «Валера-а, – крикнула Таня, – принеси доказа-ательство, в то-ой белой картонной коробке на шкафу-у». И Валера принес и продемонстрировал всем доказательство – слегка ободранного, с прозрачными прогалинами на боках, лыжника на прищепке. «Его, кстати, можно подкрасить, придать ему свежести для новой квартиры», – намекнула я Валере, крутя лыжника в руке. И, к моему чрезвычайному удивлению, была немедленно заключена в объятия Биной Исааковной: «Все правильно, Оксана, всем нам пора иметь отдельные углы». Иришка, присев на огромный, с угловыми кожаными нашлепками и деревянной оплеткой, трофейный фибровый чемодан, с умилением взирала на происходящее, терпеливо и бережно держа на коленях Бинины тюки. «Антикварная» мебель Бины в сопровождении Эльзы Исааковны уже отчалила первым рейсом. Неожиданно в предбанник ворвался таинственно исчезнувший было Игорь (в белоснежной, заправленной в отглаженные брюки сорочке) и преподнес каждой женщине по пурпурной розе. «А пятую, нечетную, прикреплю на капот своей Ласточки, чтобы служила верой и правдой!» – отдышавшись, выдохнул он. И мы смеялись, смеялись… А некоторые даже заплакали…
Мне, конечно, несказанно повезло. В квартире Савельевского переулка на моих глазах ни разу не хоронили древних старух, не провожали в последний путь не совсем древних стариков, не произошло при мне ничьего помешательства, не случилось ничьего самоубийства. Даже никто не слег с тяжелой болезнью. Все эти горести и напасти произошли в квартире до меня. И до меня канули в Лету. Я запомнила энергичные, наполненные соками жизни голоса, доносящиеся из коридора или кухни. Они по сей день, не растворившиеся во времени, звучат где-то во вселенной. В той невидимой глазу вселенной прицеливается и метко попадает в мешающий нам спать фонарь любящий меня муж, по-прежнему приостанавливает на карнизе свой вальяжный ход и лукаво ухмыляется роскошными усами черный с белой манишкой кот, Бина Исааковна упрямо двигает к сидящей на шатком венском стуле Эльзе Исааковне истертую алюминиевую пепельницу; в тех же вселенских просторах благоухают и цветут в хрустальной вазе на незримом подоконнике нашей коммунальной кухни (и никогда не завянут!) пять прекрасных пурпурных Игоревых роз… И разве может быть по-другому?
В издательство «Наука» я больше не вернулась. Тем более, руководительница моя уволилась (журнальчик-то реально загибался, и как тут лишний раз не вспомнить прозорливую Эльзу Исааковну с ее «кхе-кхе» и «вольными хлебами»), а я уже попала в водоворот риелторского азарта. Я понимала, что мне никогда не стать такой, как Алла Дмитриевна. Такой бесподобно наглой гангстершей из голливудского кино. Но ведь результата можно достигать разными способами. Сложные задачи, как оказалось, будоражили мою натуру, призывая ее к активному действию. Правда, после Верочки я дала себе зарок ни при каких обстоятельствах даже по касательной не встревать в криминал. Именно моя неравнодушная тетя-певица, та, что забирала меня из роддома, сосватала для моей дочки приходящую помощницу. Женщину творческую, музыкальную, аккомпанировавшую когда-то молодой Галине Вишневской на рояле во время репетиций. Ну а я надеялась честным путем заработать достаточно денег и вместе с дочкой вернуться в ненаглядный центр Москвы, в крайнем случае в окрестности любимой красной ветки от «Спортивной» до «Университета». Задерживаться в Филях надолго я совершенно не планировала.
Риелторские завоевания 90-х годов, с вашего позволения, опущу, поскольку они плюс-минус походили на историю расселения моей коммуналки в Савельевском переулке, и боюсь, читатель заплутает в бесчисленных квартирных фигурантах, как в непроходимом девственном лесу. К тому же о 90-х написано столько всего, что мне вряд ли стоит продолжать.
А вот дальше, дальше… На горизонте нарисовался XXI век.
Глава II
РОНДО, или Мать и сыновья
– Мама, можно я скажу?! – тянет руку, как школьник, сорокавосьмилетний Володя. Старший, Юра, в трансе. Младший, Алеша, в эйфории. Риелтор Сева с пересохшим языком и пеной у рта заносит детали в блокнот. Сева исчерпал аргументы и жаждет пива. Дебаты проходят на кухне за инкрустированным буковым столом в стиле ренессанс. В остальном кухня напоминает Спарту в упадке.
Итак, лучшие годы семьи: рождение, отрочество сыновей, лыжные прогулки по Ленинским горам, настольный теннис в Нескучном саду. Но – обстоятельства. Прости, родовое гнездо отца семейства, умершего десять лет назад полковника КГБ. И прощай 120-метровая четырехкомнатная квартира на шестом этаже сталинского дома с окнами во двор Ленинского проспекта рядом с метро «Октябрьская». За час Сева одурел от их семейных кульбитов. А по-другому расселений не бывает.
За столом между Юрой и Алешей – вдовствующая мать. Миниатюрная, но с большой грудью, Майя Георгиевна Аникеева. За ее спиной мраморный подоконник с одряхлевшим алоэ, подпертым воткнутым в горшок карандашом фабрики «Сакко и Ванцетти». В ранних сумерках ноября (портьеры, со слов Майи Георгиевны, в стирке) суетятся за голым окном юные снежинки. Майе Георгиевне семьдесят шесть. В прошлом красавица, руководитель среднего профсоюзного звена ВЦСПС. Глаза сверкают перезревшими вишнями, голос звенит эхом былых профконференций:
– Говори, Владимир, только по существу.
Сухой лысеющий Володя, в костюме с оплывшими плечами, давно порывавшийся взять слово, суетливо поднимается со стула:
– Я, мама, понимаю все, но это некорректно по отношению к тебе самой!
– Некорректно?! Аргументируй!
– Вопрос можно решить иначе, мама! – Володя одергивает пиджак.
– И как?! – вскидывает она голову, сощурив глаза.
– Юркину комнату на «Павелецкой» не продавать. Вы с Люсей общего языка не нашли – случай хрестоматийный. Но зачем так кардинально менять-то все? Зачем Алексею сразу двухкомнатную? Вам с Юрой, понятно, вынужденная необходимость.
Неухоженный, помятый Юрий (ему чуть за пятьдесят, для собутыльников он Юрис) хрипло кашляет в кулак.
– Продадим Ленинский, – торопится договорить Володя, – вы с Юрой переедете в двухкомнатную под твой присмотр, Алексей с Люсей переберутся в его комнату. Лешке всего тридцать девять, вся жизнь впереди.