Оксана Барских – Цена развода. Я не отдам вам сына (страница 2)
То, чего я и добиваюсь.
— Не трудись возвращаться в город, Соня, — холодно произносит он и выпрямляется. — Свидетельство о разводе получишь почтой. О пекарне своей забудь.
— Это кондитерская.
— Мне всё равно. Забудь, что она когда-то у тебя была. Лучше тебе никогда не возвращаться в мой город. Тебя там даже поломойкой не возьмут, уж я об этом позабочусь.
Я наблюдаю за тем, как он садится в машину и уезжает. Чувствую приближение мамы, но так и не оборачиваюсь к ней.
— Зря ты так, Сонь. Он тебя никогда не простит.
— Это я его никогда не прощу. А он не заслужил знать о нашем сыне.
— Он отец, какой-никакой. Тебе ведь изменил, а не малыша предал. Может, одумаешься? Мы еще успеем его остановить и не дать уехать обратно.
— Нет. Мосты сожжены. Пусть уезжает к своей Ане, Лере, Кате, или кого он там себе найдет. А сына я сама воспитаю.
— Как? Ты слышала, что он сказал? Боюсь, что и мне жизни больше не даст. Предлагаешь нам жить в деревне?
Слова мамы оказываются пророческими. Спустя час ей звонит работодатель с новостью об увольнении, а через два дня санэпидемстанция закрывает мою кондитерскую за несоответствие требованиям.
Гордей не соврал, сказав, что свидетельство о разводе я получу по почте. Его мне принес курьер. А вместе с ним и глянцевый журнал.
“Один из самых завидных женихов страны, владелец текстильных и мебельных фабрик Орлов Гордей Владимирович повторно женился на дочери нефтяного магната Севастьянова Дмитрия Петровича. Союз, выгодный для обеих семей. Наследник двух значимых фамилий унаследует…”
Я перевожу взгляд на сына, лежащего в коляске, и сминаю журнал пополам.
— Ничего, сынок. У тебя есть мама. А такой отец нам не нужен.
Глава 1
— Мам, я кушать хочу, — хнычет сын, дергая меня за руку, а у меня сердце едва кровью не обливается, когда я понимаю, что он очень давно не просил даже шоколадку.
В последнее время у меня туго с деньгами, и нам приходится сводить концы с концами. С тех пор, как полгода назад умерла мама, я никак не могу прийти в себя и начать жить дальше.
— Я картошку сейчас пожарю, хочешь?
Я стараюсь улыбаться при сыне, чтобы он не почувствовал, как у меня в душе кошки скребут. Ему всего три года, но он уже понимает, что многого мы себе позволить не можем.
Все три года его жизни он видит лишь нужду.
И мне стыдно и больно, что я не могу позволить себе кормить его каждый день вкусной едой, одевать в приличные новые вещи и водить в частный детский сад, где ему не пришлось бы терпеть насмешки остальных детей за свой небогатый вид и статус безотцовщины.
Но каждый раз, когда я задумываюсь о том, правильно ли поступила, что не сообщила его отцу о его существовании, я вспоминаю, что он за беспринципный гад и встряхиваю головой.
Ни о чем не жалею.
Пусть мне и тяжело воспитывать сына в таких условиях и жить в коммуналке, зато я не беспокоюсь, что одна из очередных любовниц мужа захочет посягнуть на жизнь моего сына, лишь бы охомутать такого бизнесмена себе.
— Мам, а ты когда зарплату получишь, купишь мне сок? Маленький, небольшой, чтобы не дорого.
Димочка такой маленький, а уже считает деньги. Меня это не умиляет. Наоборот, заставляет чувствовать себя паршиво. Что ж я за мать такая, которая не может обеспечить сыну лучшее будущее.
— Конечно, куплю, сыночек. И шоколадку возьмем.
Я сажусь на корточки и прижимаю Диму к себе, еле как сдерживая плач.
Мне плохо настолько, что болит сердце, но я усиленно глотаю слезы, чтобы не напугать его.
В этот момент раздается неприятная шипящая трель дверного замка.
Странно. И кто это может быть?
Я смотрю в глазок и вижу в коридоре двух женщин. Неприятное предчувствие оседает под лопатками, но я всё равно открываю дверь.
— София Павловна Боброва?
Передо мной стоят две женщины. Обеим лет за сорок. Одна в теле, со светлым пучком волос на голове и хмурым взглядом, а вторая — чуть помоложе, с черными жиденькими волосами, завязанными в тонкую косичку, худощавая, словно жердь, но смотрит на меня так же недовольно.
— Да. Это я.
Я делаю шаг вперед, упираясь ладонью об косяк, и прячу Диму себе за спину. Не нравится мне, как они на него смотрят.
— Мы из службы опеки. Пришли посмотреть, в каких условиях живет ребенок.
— Хорошо живет, — отвечаю я как можно спокойнее, а у самой сердце колотится, как бешеное.
Давление подскакивает, кажется, до небес, что я слышу шум пульса в ушах, но я стараюсь держаться уверенно.
— Это заметно, — морщится та, что в теле, и опускает взгляд.
Диме любопытно, вот он и выскочил чуть вбок, попав под взоры проверяющих. Не сразу я замечаю, что женщины смотрят на дырку в штанах в области колена и грязную застиранную футболочку.
— Мы только что вернулись с детской площадки. Он упал с качели, — поясняю я, чувствуя, что оправдываюсь, но зря.
— Плохо следим за сыном? Вроде не семеро по лавкам, чтобы вот так безалаберно относиться, — усмехается темноволосая, и я вижу ее кривоватые желтые зубы. Неприятная женщина.
— Со всеми случается, — говорю я чуть жестче, а у самой поджилки трясутся.
Вот только я уже научена опытом соседей по коммуналке, в которой мы с сыном живем уже полгода, что органам опеки нельзя показывать свою слабость. Они, как пираньи, сразу же учуют кровь и вцепятся зубами, раздирая плоть.
— Меня зовут Ирина Петровна Слуцкая, а это Тоня Семеновна Павлова. Начнем осмотр.
Я делаю шаг назад, и они входят в комнату.
— Трудоустроены?
— Да.
Начинается форменный допрос от Ирины Петровны, и я отвечаю, тщательно подбирая слова и тон, в то же время краем глаза наблюдая за тем, как Тоня Семеновна бесцеремонно лазает по шкафам, небрежно выбрасывает оттуда вещи и рассматривает всё содержимое.
Благо, что стыдиться мне нечего.
Помню, как к соседям-алкашам с соседней комнаты в прошлом месяце приезжали из органов опеки и обнаружили там игрушки для взрослых. Ору было на всю коммуналку.
— Где и кем работаете?
— Я кассир в супермаркете.
— Давно там работаете?
— Полгода. А это важно?
— Милочка, важно тут всё. Зарплата у вас маленькая, ребенка деликатесами не побалуешь…
— Я кормлю его овощами, фруктами, мясом обязательно, — начинаю я перечислять и вижу, что Тоня Семеновна открывает мою шкатулку и достает оттуда кольцо с бриллиантом.
— Ты только посмотри, Ира, — цокает, держа украшение в руках. — Сын в рванье ходит, а она тут себе фианиты покупает.
Я прикусываю язык, когда чуть не поправляю ее, что это бриллиант.
— Я не покупала, это…
— Подарок? — не дает она мне договорить и морщится. — Что, хахалей сюда водишь да при ребенке блудничаешь? Так и запиши, Ира, что проститутка.
Я быстро закрываю ладонями уши сыну, надеясь, что он не запомнил это слово.