Оксана Алексеева – Ветка (страница 2)
Я резко развернулась на звук. Тварь ползла ко мне, тяжело перебирая руками и волоча по земле нижнюю часть тела. Ее ноги были объедены. Так вот почему дамочка не ушла с остальными. Я прицелилась. Но потом, решившись, шагнула чуть ближе. Патронов слишком мало, я не могу раскидываться такой роскошью. И, почти вплотную приблизившись, выстрелила в лоб. Тварь даже не взвизгнула, рухнув мордой в песок. Вот оно – универсальное лекарство от болезни.
Похоже, твари совсем покинули дачный поселок. Это увеличило надежду, что родители до сих пор живы. Не найдя тут продуктов, они, возможно, взяли один из многочисленных брошенных автомобилей и поехали к ближайшему городу. Если все же было какое-то столкновение с тварями, они могут специально где-то выжидать инкубационный период, чтобы не вернуться ко мне зараженными. Это значит, что я должна ждать еще. Только бы поесть.
Три найденные полусгнившие картофелины были восхитительны! Но нутро отчего-то возмущалось все усиливающимися резкими болями. Настоящим кладом стал погреб в одном из домов. Какие-то люди, дай им черт быструю кончину, хранили там различные соленья-варенья. Я чуть слюной не подавилась, когда мне удалось разбить одну из банок с огурцами. Четыре часа поисков не прошли напрасно! Ведь совершенно случайно увидела дверцу в этот погреб, скрытую под столом, когда уселась на пол, чтобы передохнуть. Неудивительно, что никто, включая моих родителей, не наткнулся на нее. У нас редко в дачных строениях делают подвалы, и я еще раз заочно возблагодарила почивших хозяев за радушие. Остаток дня ушел на то, чтобы перетаскать аккуратно упакованные в мешки стеклянные банки и картошку в бункер. Живот от съеденного на голодный желудок болел невыносимо, но когда меня наконец-то вырвало, стало чуть легче. Ну, хоть с водой проблем нет – неподалеку от нашего убежища есть ручей.
Прошло еще три недели, но они так и не вернулись. Теперь я уже каждый день выбиралась в дачный поселок в поисках еды и полезных вещей. Насущной необходимости в этом пока не было, но мне нужно было чем-то заняться. Каждый день я проводила в новом доме, перебирая вещи хозяев, придумывая их истории. Вот эта, владелица целой коллекции фарфоровых слоников, наверное, была путешественницей. А вот у хозяев этого дома были дети. Не меньше трех, судя по количеству сломанных игрушек. Собственник этого дома хорошо зарабатывал – дорогая посуда, качественная мебель, даже постельное белье из шелка! Очевидно, приезжал сюда с друзьями отдыхать, а не копаться на грядках. Такие разные люди, такое разное прошлое. Но у всех одинаковое настоящее – они либо съедены, либо сами сейчас где-нибудь… что гораздо хуже.
Самое значимое, что со мной происходило – изменение шкалы страхов. Полгода назад я считала, что самое страшное – это смерть. Четыре месяца назад самым страшным казалось стать тварью. Месяц назад – потерять своих родных. А теперь самым страшным было одиночество. Я уже давно вслух говорила сама с собой, но внутренняя пустота только разрасталась, разъедала мозги, нарушала ход мыслей. Невозможно теперь было наверняка утверждать, что я не сошла с ума, а, может, уже давно стала тварью, но до сих пор об этом не догадываюсь, перебирая в сознании остатки своих человеческих воспоминаний? В наш домик я зайти так и не решилась. Все ценное оттуда мы забрали сразу, а находиться там, где невозможно не думать о родителях, я не хотела.
Закономерно пришло в голову и то, что пора отсюда уезжать. Бункер – отличное убежище, но скоро запасы закончатся, и мой дом станет гробницей. Если только одиночество не доконает меня раньше голода. Долго убеждать себя не пришлось. Я все же оставила записку для родителей, боясь себе признаться, что надежды на их возвращение больше нет. Ключи от транспортного средства нашла в одном из домов. В очередной раз заочно попросила прощения у отца, который пытался научить меня водить, но я не посчитала это необходимым. Ему все же удалось пару раз усадить меня за руль и показать основные приемы вождения. Этого явно было недостаточно, но и выбора теперь не было. Очевидно, пришло время пройти твой урок, пап.
Так. Сцепление, тормоз, газ. Медленно отпускаем одну педаль и нажимаем другую. Машина взбрыкнула и заглохла. Еще разок. У меня много времени. К тому моменту, когда удалось выехать из ограды, я успела несколько раз поцарапать старенькие жигули, но зато более-менее разобралась с переключением скоростей и задним ходом. Во мне погиб великий гонщик! Причем окончательно погиб. Потом перетаскала из бункера вещи и часть продуктов, оставив небольшой запас для родителей. И отправилась в светлое будущее умирающего или уже мертвого мира на первой скорости, подскакивая на каждой ухабине, но ощущая радостное биение сердца оттого, что наконец-то вырвалась из своей спасительной тюрьмы.
Через пару часов выехала на трассу и сверилась с картой. Решила ехать в сторону Москвы. Возможно, там мне удастся найти военных – настоящих говорящих людей, у которых, может быть, даже есть хлеб и мясо! Эта мысль вдохновила на риск, а именно – переключить скорость на вторую. Дорога прямая, асфальт ровный – все это заставило почувствовать себя увереннее. Еще через час машина странно затарахтела, а потом безжизненно затихла. После нескольких неудачных попыток завести мотор снова я не выдержала и разрыдалась. Уехать мне удалось не слишком далеко, поэтому я смогу вернуться и пешком. Но оставить тут свои запасы… Да и возвращаться назад, когда только-только сбежала из этого уже до тошноты надоевшего личного ада, не хотелось.
Я только здесь осознала, что лето уже вовсю разгорелось. Сумерки перекрашивали буйную листву на редких деревьях возле дороги, теплый ветерок приветливо ласкал кожу. Здесь все по-другому! Кроме тишины. У меня с собой достаточно теплой одежды и еды, а в машине я смогу переждать непогоду. Рассудила, что тут у меня больше шансов встретить живых. Гораздо больше, чем в моем бункере или дачном поселке. Поэтому я осталась.
На третий день окружавший пейзаж казался уже более раздражающим, чем дачный поселок. Там я хотя бы могла находить какие-то вещи: несколько книг, старые фотографии и растрепанную голую куклу, которая стала олицетворением чьего-то присутствия. Она и теперь сидела на первом сидении, мертвыми глазами уставившись в лобовое стекло. Отчаянье. Эта старая пластмассовая игрушка с ярко-зелеными немигающими глазами олицетворяла собой отчаянье и ничего больше. Я схватила ее и стала лупить по приборной панели, мстя за все, что со мной случилось. За то, что случилось с миром. Орала во всю глотку, размазывая рукавом по лицу слезы и сопли. Потом откинула куклу и схватила двустволку, приставила к горлу, едва дотягиваясь вытянутой рукой до курка. До меня только сейчас окончательно дошло, что родители не вернулись только потому, что их больше нет. Больше никого нет! И идти некуда. Я могу выбрать: вернуться в бункер и умереть там от голода и одиночества, или остаться тут, чтобы умереть от голода и одиночества. Тут нет даже тварей, которые разорвали бы меня на куски. Я бы и им обрадовалась, лишь бы уже хоть что-то произошло! Дуло больно вдавливалось в горло, но я вжимала его еще сильнее, заставляя себя чувствовать.
20 января. Нижний Новгород
Константин Георгиевич больше двадцати лет заведовал онкологическим отделением, но с подобным сталкиваюсь впервые. И даже не мог определить, что из произошедшего было более удивительным.
Пациентка Данченко Л.И. поступила в отделение 17 января. Диагноз: злокачественная опухоль легкого четвертой степени с отдаленными метастазами и раковым плевритом. Факторы, способствующие возникновению заболевания – курение, вирусные инфекции, ионизирующее излучение и другое – не выявлены. И сам по себе этот случай был крайне занимательным: пациентка проходила ежегодное медицинское обследование меньше месяца назад, никаких признаков рака на тот момент не обнаружено. Кашель начался только в первых числах января, после чего отмечено резкое ухудшение самочувствия, Данченко потеряла в весе десять килограммов. Болезнь, прогрессирующая такими темпами, в его практике встречалась впервые. Помочь пациентке ни Константин Георгиевич, да и ни один другой специалист оказать были уже не в силах.
На следующий день после госпитализации он решил сам навестить больную и снова увидел в коридоре ребенка. Дочь Данченко, которая приехала вместе с пациенткой на скорой ночью. Так и сидит возле палаты, в которую ее не пускают. Никто не удосужился позвонить в городской отдел опеки и попечительства? Если других родственников нет, то ребенок в любом случае станет сиротой буквально на днях. Константин Георгиевич не знал, что хуже – говорить с умирающими или с их чадами. Но иногда приходилось делать и то, и другое. Люди, не связанные с медициной, часто считают, что врачи – добрейшие существа на планете с необъятными сердцами. Нет, секрет в другом – профессия обязывает становиться циничными. В один момент Константин Георгиевич понял, что больше не может переживать каждую смерть, каждую проблему больных, как свою собственную. Врач либо становится циником, либо убегает с этой работы куда подальше, если не сразу в дурку. Константин Георгиевич до сих пор врач и до сих пор не в дурке, поэтому судьба этого ребенка и предстоящая кончина ее матери – неприятное для него, но вполне переживаемое событие.