Ной Чарни – Двойная рокировка (страница 45)

Бизо покачал головой:

— Благодаря моей потрясающей предусмотрительности у нас с собой есть Библия. Я позаимствовал ее в отеле.

Бизо забыл, что перед ним уже другой полицейский, который вряд ли оценит эту шутку. Он быстро перелистал страницы, такие тонкие, что через них просвечивал текст.

— Теперь я запросто с этим расправляюсь. Вот пожалуйста: Псалтырь, псалом семидесятый, стих пятнадцатый. «Уста мои будут возвещать правду Твою, всякий день благодеяния Твои; ибо я не знаю им числа». Вот сволочи.

— Что это означает, сэр?

— Они смеются над нами, потому что мы не знаем шифра этого сейфа, то есть «чисел». Знают, что нам некуда деваться. Картина, должно быть, здесь.

— Может быть, конфисковать сейф, сэр?

— Нет, нужен специальный ордер. А это займет много времени. Они заманили нас сюда и явно хотят, чтобы мы нашли картину. Значит, шифр находится где-то здесь. Просто мы его пока не видим.

Легорже продолжал размышлять. В пустоте парадной спальни, которой явно никогда не пользовались, были особенно заметны ее главные украшения, выделявшиеся среди окружающей обстановки подобно объемному шрифту Брайля. Внимание Легорже привлекли три гравюры, висевшие на скосе стены. Они тоже были в одинаковых рамах, но отличались от виденных им внизу гораздо большей сложностью. Легорже сразу же их узнал.

Это были самые знаменитые гравюры в истории западного искусства, принадлежавшие известнейшему художнику. «Святой Иероним в келье», «Рыцарь, Дьявол и Смерть» и «Меланхолия» Альбрехта Дюрера. «Мастерские гравюры», как их называли современники. И конечно, у Салленава были все три, причем в превосходном состоянии. «Господи, как я его ненавижу», — подумал Легорже.

Он внимательно рассмотрел каждую гравюру, восхищаясь мастерством художника. Его поразила плотность перекрещивающейся штриховки. Легорже видел, как работают граверы, и знал, какой это кропотливый труд. Чтобы работать резцом по медной пластинке требуется недюжинная физическая сила. Потом прорезанные бороздки заполняются краской, пластинка кладется под пресс, и на листе бумаги остается оттиск. В отличие от Рембрандта Дюрер в своей технике ближе подходил к рисунку. Он обладал поразительной способностью извлекать невиданные эффекты из традиционной резцовой гравюры.

Святой Иероним сидит в своей келье, освещенной потоком солнечного света, вливающегося в окна. Он склонился над столом, поглощенный переводом Библии с греческого на латинский, получившим позднее название «Вульгата». На стене, над его головой, видны песочные часы, кардинальская шляпа, свечи, четки и разные другие предметы. С потолка свисает фляга из выдолбленной тыквы, под ней лежат спящие собака и лев, которого Иероним приручил, вынув у него из лапы колючку. На подоконнике стоит человеческий череп, на полках разбросаны подушки и книги, внизу валяются старые туфли. Распятие на столе напоминает старцу о его миссии. Он не вправе отдыхать, пока не закончит свой труд. Нимб над головой свидетельствует о его святости.

На листе «Рыцарь, Дьявол и Смерть» три фигуры движутся к фантастическому замку, стоящему вдали на вершине холма. Рыцарь, закованный в латы, сидит на могучем коне, лицо его наполовину скрыто шлемом. Сурового воина, пережившего многие битвы, сопровождают два призрака. Смерть в образе бородатого скелета, увенчанного обвитой змеями короной, смеется над рыцарем, показывая ему песочные часы, символизирующие бренность всего живого. За рыцарем шествует Дьявол, изображенный в виде уродливого козлоподобного существа с совиными глазами и когтями. Он готов завладеть душой рыцаря, как только Смерть произнесет свой приговор. Можно ли считать рыцаря грешником? Является ли грехом любое убийство, даже если оно произошло на поле брани? Легорже где-то прочитал, что рыцарь олицетворяет идеального воина Христа, который не боится Смерти и Дьявола, потому что с ним благословение Господне.

Самая загадочная из гравюр, «Меланхолия», содержит массу деталей, не поддающихся объяснению. Женщина с ангельскими крыльями сидит, погруженная в раздумье, подперев голову рукой. В другой руке она держит циркуль. Рядом с ней на жернове сидит амур. Позади него находится странный каменный монумент, на котором висят песочные часы, весы и колокол. В стене вырезан мистический квадрат, разделенный на шестнадцать клеток с числами от единицы до шестнадцати. К монументу прислонена лестница. Вдали, над приморским городом, раскинулась радуга, а под ней сверкает падающая звезда. Перед ангелом стоит каменный многогранник, рядом с которым лежит худая спящая собака. На переднем плане изображены шар, кусок дерева, четыре погнутых гвоздя, пила, клещи и рубанок… О назначении других предметов Легорже мог только догадываться. Все они имели символический смысл. Он где-то слышал, что «Меланхолия» является ключом к масонскому мистицизму и ее значение не ограничивается художественными достоинствами. Легорже задумался. «Постой-постой. Нет. А все-таки…»

Он снова посмотрел на гравюру. Молоток, рубанок, циркуль…

Бизо и его люди прочесали три нижних этажа. Записная книжка инспектора пополнилась новой информацией, а все помещения многократно сфотографировали. Осталось осмотреть последний этаж и проанализировать собранный материал. Сейф они нашли. Теперь надо разгадать шифр.

Не успел Бизо подняться по лестнице, как сверху послышался отчаянный крик Легорже:

— Жан! Жан! Я, кажется, нашел!

— Не может быть! С ума сойти можно, — прошептала Элизабет, глядя на рентгенограмму, стоявшую на мольберте.

Под белой краской был еще один живописный слой. Элизабет не сразу поняла, что это такое. Молодая женщина, напуганная появлением ангела, робко оглядывается назад, изящно изогнув лебединую шею. Но Делакло сразу же узнала картину.

— Силы небесные! Да это же «Благовещение» Караваджо.

— Та картина, которую похитили в прошлом месяце?

Элизабет читала об этом ограблении. Оно широко обсуждалось в художественной среде. Но вот чего она никак не ожидала, так это обнаружить картину под сомнительным Малевичем, который тоже был украден.

— А что, Малевич писал свои картины поверх чужих? — вежливо поинтересовался Уикенден.

— Во всяком случае, не на Караваджо! — отрезал Барни.

— Разве возможно записать картину, не повредив ее? — продолжал допытываться Уикенден.

— Легко, — ответил Барни. — Это как раз то, чем мы занимаемся в отделе консервации. Никогда не делать с картиной того, чего нельзя поправить, — вот наш главный принцип. Сейчас на смену реставрации пришла консервация. Мы стараемся по мере возможности не трогать оригинал, ограничиваясь лишь профилактическими мерами. Наш девиз — чем меньше, тем лучше.

В прошлом реставраторы подправляли картины, не документируя свои действия, меняли отдельные фрагменты и цвет, не задумываясь над тем, что губят оригинал. К примеру, на картине Бронзино «Аллегория любви и похоти» реставратор закрасил у Венеры соски и язык и пририсовал папоротник, закрывающий ягодицы Купидона. Дело происходило в Викторианскую эпоху, и директор Национальной галереи, приобретшей картину, посчитал, что она слишком откровенна.

Но сейчас мы фиксируем любое свое вмешательство и пользуемся красками, которые можно удалить без вреда для оригинала. Химикаты, при реставрации добавляемые в краски, препятствуют их проникновению в имеющийся красочный слой. Поэтому их легко убрать, не повреждая картину.

— Вы хотите сказать, что можете снять эту белую краску, не испортив ангела, который под ней находится?

— Именно так. Дайте только время.

— Если это действительно украденный Караваджо, надо будет подтвердить его подлинность, — заявила Делакло. — Все это слишком странно.

— У вас здесь есть соответствующие специалисты? — поинтересовался Уикенден.

— Нет, — ответила Делакло, прикусив большой палец. — Нам потребуется знаток живописи барокко. Мисс ван дер Меер, вы не знаете…

— Саймон Барроу.

— Да, конечно. Он вне конкуренции, — согласился Барни. — Вы сможете с ним связаться?

— Да, — ответила Элизабет. — А вы, Барни, сможете очистить картину к завтрашнему утру?

— Я должен выяснить состав краски верхнего слоя. Вполне возможно, вся процедура займет несколько часов. Но если краски похожи, это существенно затруднит процесс. Может понадобиться несколько недель. Я сообщу вам о результатах.

— Хорошо. Спасибо, Барни. Я попрошу профессора Барроу прийти завтра утром. Если он подтвердит подлинность картины, мы вернем ее в церковь, откуда она была украдена. Я ни черта не понимаю, что происходит, поэтому лучше связаться с итальянской полицией… Какая-то странная каша заварилась. Мне еще надо звонить лорду Хакнессу и ставить в известность попечительский совет. Легче застрелиться.

— Я позвоню итальянцам, — сказал Уикенден. — Дело становится все интереснее.

— Оно и без того было достаточно занятным, — обронила Элизабет, направляясь к двери.

— Почему грабители оставили у себя Малевича, а нам вернули Караваджо? — задался вопросом Барни. — Ведь Караваджо в десять раз дороже Малевича. Может, они не знали, что он там есть? Тогда кто замазал его белой краской?

— Это слишком сложно для моего понимания, — вздохнула Элизабет, потирая виски. — Сейчас давайте звонить, а завтра утром снова соберемся здесь. Нам предстоит наглотаться дерьма по уши.