Ной Чарни – Двойная рокировка (страница 15)

— Любопытно, а какова его настоящая цена? — спросил кто-то за спиной у Делакло.

Явно новичок. Такого понятия как «настоящая цена» здесь просто не существует. Стоимость произведения — это некое число, таинственным образом извлеченное из стратосферы. Она складывается из таких факторов, как раритетность и мастерство исполнения, степень внушаемости и количество потенциальных покупателей, их состоятельность, а также раскрученность данного произведения. Цветная фотография в каталоге вызовет больше интереса, чем черно-белая или один текст. И чем она больше, тем лучше, особенно если это разворот на две страницы. Для картины Тициана, проданной не так давно за тринадцать миллионов долларов, вообще устроили отдельные торги, о которых заранее сообщила вся мировая пресса. Поэтому лучше прикинуть, сколько вы лично могли бы заплатить за данное произведение, чем интересоваться его действительной ценой.

В зале аукционист продолжал дирижировать процессом, и делал это весьма умело. Ведя торги в спокойной и неспешной манере, он тем не менее держал покупателей в приятном напряжении. Забредшие на аукцион туристы были поражены медлительностью и размеренностью его речи, что весьма отличалось от их прежнего опыта, в большинстве случаев ограниченного дешевыми распродажами и ярмарочными торгами. Там аукционисты молотили языком без остановки, приводя покупателей в неистовство и заставляя их терять голову и забывать, зачем они здесь, где оставили ключи от машины и какой была девичья фамилия их матери… Слова произносятся с бешеной скоростью, чтобы сэкономить время и сбить с толку обывателя. За четыре часа надо продать восемь сотен бычков, а ошалевший покупатель легче расстается с деньгами.

Здесь же не было никакой лихорадочности, лишь напряженная сосредоточенность и взволнованное биение сердец. Словно вы смотрите триллер, пребывая в состоянии тревожного ожидания. Такого рода эмоции весьма заразительны.

Аукционист отчетливо произносил текст, ни на минуту не теряя контроль над ситуацией. Он представлял лоты и вел торги, не называя фамилий покупателей и не допуская неоправданных пауз. От участников торгов требовалась определенная живость, но их никогда не подгоняли. Неискушенный наблюдатель вряд ли бы понял, кто участвует в торгах. Намерения покупателя могли выражаться трепетанием ноздрей, помаргиванием или телефонным звонком аукционисту. После первой четкой заявки о своем дальнейшем участии покупатель мог сигнализировать едва различимыми знаками.

Стремление к анонимности было вполне объяснимым. Частные лица избегали шумихи вокруг своих приобретений и не хотели иметь дело с доброжелателями и дилерами, предлагающими выгодно перепродать покупку. Это была одна из причин, по которой Делакло всегда находилась в центре событий, отслеживая каждую заявку и стараясь не упустить ни одного покупателя. Именно поэтому она посещала все аукционы, где продавались работы Малевича. Ведь купленные произведения могли потом бесследно исчезнуть, осев в каком-нибудь частном особняке в любой части света. Музеи всегда интересуются теми, кто способен оказать им финансовую помощь. Проигравший конкурент может попытаться провернуть частную сделку. Пресса жаждет сенсаций и горячих новостей. И только аукционные дома строго соблюдают кодекс чести, не позволяющий раскрывать анонимность продавцов и покупателей без их согласия.

Конечно, какие-то сведения всегда просачиваются. Когда знаменитости что-то приобретают или посещают какой-нибудь из многочисленных приемов или коктейлей, спонсируемых домом «Кристи» с целью более глубокого внедрения в светские круги, это неизбежно становится предметом обсуждения среди его сотрудников. У Делакло было несколько друзей в аукционном мире, служивших источником подобной информации.

Ей на память пришли одни из торгов, которые она посещала, когда работала в парижском отделении «Кристи». Шесть крупных дилеров по русскому искусству, которые дружно изучали выставленные на продажу лоты. Особое внимание они уделили альбому с пятьюдесятью рисунками Родченко. На него была назначена вполне умеренная цена в двести пятьдесят тысяч.

Дилеры явно заинтересовались данным лотом, хотя всячески пытались это скрыть. Такое притворное равнодушие являлось делом вполне обычным. Делакло уже не раз видела подобный маскарад. Было очевидно — все шестеро примут участие в торгах, что, несомненно, взвинтит цену. Они прямо-таки исходили слюной, глядя на этот альбом. Однако, когда лот выставили на продажу, заявку сделал только один из дилеров и какой-то частный коллекционер. Альбом продали за сто семьдесят пять тысяч, что едва превысило резервированную цену, ниже которой опускаться было уже нельзя.

Стоя в глубине зала, Делакло наблюдала за действом, догадываясь, что происходит. Но помешать этому было невозможно. Перед аукционом она видела всех шестерых в «Красном льве» за углом. Они мирно пили пиво и чему-то смеялись, а потом сели вместе в середине зала и намеренно не набавляли цену, когда выставлялись интересующие их лоты. Делакло сразу поняла, в чем тут дело.

Голос аукциониста возвратил ее к действительности.

— Лот номер тринадцать…

ГЛАВА 10

— Что значит сигнал из щитовой? Тогда почему мы там никого не видим?

— Я не знаю, сэр.

Пока пальцы Эйвери летали над клавиатурой, Коэн впился взглядом в монитор.

Никакого движения. Помещение было пусто. Тогда почему срабатывает датчик? И что случилось с охранниками?

Коэн посмотрел через плечо.

— Мы здесь изолированы?

— Простите, сэр?

— Эта комната сейчас заперта?

— Нет, сэр.

— Тогда заприте ее, черт возьми! Немедленно!

Эйвери нажала на клавиши, и дверь центра управления закрылась на металлические засовы.

— Готово, сэр.

— Итак, что мы имеем? Потеряна связь с охраной. Двадцать восемь минут назад все охранники исчезли с экранов. Мы…

— Опять началось, сэр. Что-то движется в щитовой.

— Попытайтесь связаться с охраной. Мне очень не нравится, что мы их не видим… Постойте, а что может вызвать одновременное отключение связи и видеонаблюдения? Прокрутите пленку с момента исчезновения охранников.

Эйвери нажала на клавиши, вызывая на мониторе меню. На экранах появились охранники, проходящие по темным залам музея. Через несколько секунд они исчезли.

Эйвери стала прокручивать пленку назад и вперед. Охранники то появлялись, то вновь исчезали.

— Вы видели это? Прокрутите еще раз.

— Хорошо, сэр.

На мониторе вновь появилось изображение. Зал номер двенадцать. Из-под закрытой двери пробивался свет. Потом появился охранник.

Но свет был по-прежнему за дверью.

— Это свет от фонарика…

— Я вижу, сэр. Из коридора падает свет от фонарика охранника. Охранник появляется в зале, потом исчезает, а свет по-прежнему падает из коридора. Видеозапись зациклена.

— Как, черт возьми, это получилось?

— Наверное, система вышла из строя. Поэтому у нас нет связи. Кто-то залез в наш компьютер.

— Тогда вышибем его оттуда!

Коэн старался сохранять самообладание, как учил его любимый шеф, Деннис Эйхерн, начальник охраны галереи Тейт, превращенной им в неприступную крепость. Делай как он, и не промахнешься. Коэн подошел к стене, на которой висел телефон. Прямая линия с полицией.

— Раз мы лишились глаз и ушей, значит, кто-то проник…

— …в щитовую.

— Но почему именно туда? Они могли украсть любую картину, поскольку охрана… О Господи…

— Но нам пока ничего не известно, сэр.

— Я все равно звоню в полицию.

Коэн приложил трубку к уху, потом опустил ее на рычаг и снова поднял.

— Телефон тоже не работает.

Аукцион был в самом разгаре. Приближалась очередь лота двадцать семь, который вызывал определенный интерес. Когда на горизонте появился лот двадцать шесть, Делакло оглядела зал. Привычно потерев пальцы, она заглянула в каталог, открытый на нужной странице. Лот двадцать семь. Белое полотно, школа Казимира Малевича, эстимейт двадцать — двадцать пять тысяч фунтов. Судя по фотографии в каталоге, картина эта ничем не отличалась от подлинного Малевича стоимостью четыре-шесть миллионов. Но ведь Малевич написал довольно много подобных композиций. А белое на белом не дает особого простора для вариаций.

Картина была отнесена к «школе Казимира Малевича». Весьма осторожная оценка. Боясь ошибиться с атрибуцией, особенно если речь шла о картине известного художника, которая могла ему и не принадлежать, эксперты аукционных домов и музейные кураторы придумали особый язык, позволяющий выражаться достаточно неопределенно.

Формулировка «школа такого-то» означала, что картина написана под влиянием известного художника, в данном случае Малевича, и, возможно, является работой его ученика, подражавшего творческой манере мастера. «Круг такого-то» — значит, картина написана в манере Малевича, но по ряду причин не может считаться его произведением. «Приписывается такому-то» означало, что кто-то когда-то посчитан, что картина принадлежит кисти Малевича, но эксперты «Кристи» не вполне уверены в этой атрибуции, хотя не могут предложить ничего другого. «В стиле такого-то» — значило, что картина похожа на работу Малевича, пахнет Малевичем, но на самом деле черт ее знает. Существовали и другие варианты этих терминов, но принцип был всегда один: не поднимай ложную тревогу.

— Предлагаю вашему вниманию очень милое произведение, лот двадцать семь, «Без названия. Супрематическая композиция: белое на белом». Картина принадлежит к школе Малевича и, несомненно, написана под влиянием известного полотна, которое будет выставлено на продажу чуть позже. Если вы не расположены потратить несколько миллионов, то можете купить эту красавицу и никто никогда не отличит ее от авторского подлинника. Мы, во всяком случае, обещаем хранить тайну. Очень большое сходство с оригиналом. Довольно значительное произведение для своего времени. Дамы и господа! За свои деньги вы получите достаточное количество краски. Стартовая заявка — восемь тысяч фунтов. Я слышу девять? Кто-нибудь хочет дать девять? Девять? Благодарю вас, девять у джентльмена в середине зала. Девять с половиной у меня. Кто даст десять? Десять, благодарю вас, сэр. Десять пятьсот. Кто даст одиннадцать? Благодарю вас, одиннадцать. Одиннадцать пятьсот…