Новалис – Гейнрих фон Офтердинген (страница 7)

Вдруг тишину прервали звуки незнакомого прекрасного голоса, который раздался точно из древнего дуба по близости. Все взгляды направились туда; там стоял юноша в простой, но чужеземной одежде. Он держал в руке лютню и спокойно продолжал петь, низко поклонившись, когда король обратил взгляд в его сторону. Голос его был необычайно прекрасен, и пение звучало неведомым очарованием. Он пел о начале мира, о происхождении звезд, растений, животных и людей, о всемогущем участии природы, о древнем золотом веке и о властительницах его, любви и поэзии, о возникновении ненависти и варварства и об их распрях с этими добрыми богинями и, наконец, о грядущем торжестве последних, о конце печали, об обновлении природы и о том, что вернется вечный золотой век. Старые певцы, сами охваченные восторгом, обступили во время пения странного незнакомца. Небывалое восхищение преисполнило зрителей, и самому королю казалось, что его куда-то уносит небесный поток. Такой песни никто никогда еще не слышал, и всем казалось, что среди них появилось небесное создание, тем более, что юноша как бы становился во время пения все более прекрасным, а голос его все более мощным. Воздух играл его золотыми кудрями. Лютня оживала в его руках, и взор его погружался, точно опьяненный, в более таинственный мир. Детская невинность и чистота его лица тоже казались неземными. Но вот дивное пение кончилось. Старые певцы прижимали юношу со слезами радости к груди. Тихий, глубокий восторг охватил присутствующих. Король взволнованно подошел к певцу. Юноша скромно упал к его ногам. Король его поднял, сердечно обнял его и сказал, чтобы он сам себе назначил награду. У него вспыхнуло лицо, и он попросил короля выслушать еще одну песню и тогда ответить на просьбу. Король отступил на несколько шагов и чужеземец начал:

«Пути певца – труды без счета, Он платье о терновник рвет, Проходит реки и болота, И помощь – кто ему пошлет? Все безнадежней, бесприютней Певца усталая мольба. Еще не расстается с лютней, Но тяжела ему борьба. Мне грустный был назначен жребий, Пустынна вкруг меня земля, Я всем пою о светлом небе, Ни с кем веселья не деля. Своим уделом весел каждый И жизни рад – через меня; Но жалок дар их: встречной жаждой Не примут моего огня. Легко со мною разлученье, Как с маем, улетевшим вдаль; Когда он тает в отдаленье, Кому растаявшего жаль? Они просили только хлеба А знать, кто сеял – нужды нет; Я в песнях сотворил им небо В молитве их найду ль ответ? Я чувствую: волшебной властью Окрепли слабые уста. Ах, отчего их дивной страстью Любви не окрылит мечта? Не вспомнит ни одна о бедном Пришельце из чужой страны; К его молениям бесследным Сердца, как раньше, холодны. Он падает в густые травы, В слезах пытается заснуть; Но гений песен величавый В стесненную нисходит грудь: Забудь, забудь, что ты унижен, Не вечны слезы на лице, Чего в стенах не встретил хижин, Тебе предстанет во дворце. Конец томленьям и урону, Судьба нежданная близка. Венок из мирта, как корону, Наденет верная рука. К престолу славы властным словом, Счастливый, призван ты один; Певец по ступеням суровым Взошел, как королевский сын».

Когда он дошел до этого места в своей песне, присутствующих охватило странное волнение, ибо при последних строфах вдруг появились и стали за певцом никому неведомые старик и рядом с ним закутанная в покрывало женщина высокого роста, с дивным младенцем на руках. Ребенок ласково глядел на чужих людей и с улыбкой тянулся маленькими ручками к сверкающему венцу короля. Но общее изумление возросло еще более, когда вдруг с верхушек старых деревьев слетел любимый орел короля, постоянно находившийся при нем; он держал в клюве золотую головную повязь, которую он, по-видимому, похитил из комнат короля. Орел спустился на голову юноши, и повязь обвилась вокруг кудрей чужеземца, в первую минуту испугавшегося. Орел отлетел к королю, оставив повязь. Юноша передал ее ребенку, потянувшемуся за нею, и продолжал растроганным голосом свою песню:

«Певец, от грезы пробужденный, В волненье ринулся вперед, Листвой зеленой осененный, К порогу царственных ворот. Блистают стены крепкой сталью, Их песня победит шутя. К нему с любовью и печалью Стремится царское дитя. Любовь их сводит тесно вместе, Но гонит вдаль бряцанье бронь; Они таятся в мирном месте, Их мучит сладостный огонь. И оба, скрытые укромно, Страшатся гнева короля, Всегда – зарей и ночью темной