Новалис – Генрих фон Офтердинген (страница 32)

Людвиг Тик о продолжении романа[164]

Дальше продвинуться в работе над второй частью автору не довелось. Назвав первую часть «Чаяньем», эту часть назвал он «Обретением», так как в ней осмысливаются и сбываются предчувствия, еще смутные в первой части. За «Офтердингеном» должны были последовать еще шесть романов, согласно замыслу поэта, надеявшегося посвятить по одному роману своим воззрениям на физику, на гражданское устройство, на предпринимательство, на историю, на политику и на любовь, как «Офтердингена» посвятил он поэзии. Нет нужды объяснять искушенному читателю, что в данном сочинении автор отнюдь не стеснял себя буквальной верностью эпохе или особе прославленного миннезингера, хотя все в романе овеяно его эпохой и его духом. Не только друзья поэта безутешны, само искусство обездолено: остался незавершенным роман, вторая часть которого превзошла бы первую своей самобытностью и величием. Ибо автор меньше всего пытался просто представить какие-нибудь обстоятельства, обрисовать одну из многих сторон поэзии, подчиняя действие и персонажей задачам истолкования, нет, он вознамерился, о чем определенно свидетельствует уже последняя глава первой части, осветить поэзию как таковую в ее глубочайших устремлениях. Вот почему природа, история, война, мирная повседневность во всей своей заурядности оборачиваются поэзией, чей живительный дух пронизывает вещи.

Надеюсь, что мне удастся на основании подробностей, запомнившихся после бесед с моим другом, и с помощью набросков, обнаруженных мною в его черновиках, показать читателю, какою была задумана вторая часть романа.

Для поэта, овладевшего своим искусством в самом его средоточии, нет ничего непримиримого и неприемлемого; он обрел ключ ко всем загадкам; магическими узами своего воображения способен поэт сочетать любые времена с любыми мирами; нет больше ничего сверхъестественного, ибо само естество чудотворно; таково это творение, и сказка, завершающая первую часть, поражает читателя особенно дерзкими сочетаниями; в сказке упразднены все границы времен, слывших до сих пор обособленными в неприязненном противостоянии миров. Именно сказка, по замыслу поэта, в основном предваряет вторую часть, где повседневность неуклонно впадает в чудеснейшее; так что повествование определяется их общением, истолковывающим и обогащающим; явление духа, возвестившего стихи пролога, предполагалось после каждой главы; ему надлежало поддерживать веянье чудесного в каждом предмете. Этот прием позволял бы неразрывно сочетать зримое с незримым. Сама поэзия представлена этим вещим духом, он же астральный человек, рожденный объятием Генриха и Матильды. Вот стихи, предназначенные для романа; в этих стихах со всей непринужденностью сказывается сокровенный дух, присущий книгам нашего автора:

Когда в числе и в очертанье[165] Не раскрывается созданье, Когда стихом и поцелуем Над мудростью мы торжествуем, Когда, предчувствуя свободу, Обрящет мир свою природу, Когда сольется тень со светом, Сияньем чистым став при этом, И в песне разве что да в сказке Былое подлежит огласке, Тайное слово одно таково, Что сгинет превратное естество.

Старец, некогда оказавший гостеприимство Офтердингену-отцу, — собеседник Генриха, садовник; не он отец юной девы по имени Циана; ее отец граф фон Гогенцоллерн; Восток — ее родина, рано покинутая, но памятная; ее мать умерла и после смерти растила свою дочь в горах, где та долго жила странной жизнью; у нее был брат, уже давно скончавшийся; однажды она сама чуть не умерла, уже похороненная в склепе, однако спасенная чудесным искусством старого врача. Она довольна жизнью и ласкова; таинственное — ее стихия. Она повествует поэту о его жизни, которая известна ей со слов матери. Отправившись по совету Цианы в отделенную обитель, Генрих там находит монахов, как бы некое сообщество духов; весь монастырь подобен мистической ложе: там царит магия. Тамошние священнослужители призваны возжигать благословенное пламя в юных сердцах. Напев братьев доносится издалека; Генрих сподобляется видения в храме. С престарелым чернецом беседует Генрих о смерти и магии; смерть и философский камень смутно грезятся ему; Генриха привлекают монастырский сад и кладбище; последнему посвящены такие стихи:

Наше тихое веселье[166], Нивы, цветники, чертоги, Утварь нашу, скарб домашний Славьте, вспомнив нас. Вечно длится новоселье, К нам приводят все дороги, В очагах огонь всегдашний, Новый пламень, что ни час. Ослепительные чаши, Увлажненные слезами. Шпоры, кольца золотые Бережно храним; А в пещерах сокровенных Мириады несравненных Самоцветов драгоценных: Этот клад неисчислим. Дети времени седого, Повелители былого. Духи звезд великим кругом Соединены. Здесь любуются друг другом Жены, девы, старцы, дети; Замкнут круг тысячелетий В мире вечной старины. Каждый гость, как мы, беспечен. Никогда не удалится Тот, кто радостно пирует С нами за столом. Бег часов песочных вечен, Здесь нельзя не исцелиться; Исцеление чарует: Здесь не плачут о былом. И в святом своем покое Благосклонно к нашим взорам Задушевно голубое[167] Небо навсегда. В одеяньях окрыленных Мы вверяемся просторам, Где среди лугов зеленых Неизвестны холода. Упоенье вечной ночи, Власть беззвучных средоточий, Игры тайных сочетаний Нам постичь дано. Сладостный предел желаний: Заиграть в потоке цельном, Словно брызги в беспредельном, И пригубить заодно.