Норман Партридж – Черные крылья Ктулху. Истории из вселенной Лавкрафта (страница 70)

Жители Беркли до сих пор вспоминают ночь великого вопля. 15 марта 1937 года, незадолго до рассвета, многих разбудил звук, который поначалу не удалось опознать. Кто-то решил, что кричит раненое животное; другие сочли его каким-то новым сигналом тревоги. Некоторые признали в нем человеческий голос — но только потому, что расслышали в нем слова или их подобие. И хотя все сходились на том, что крик раздавался от реки, на некотором расстоянии от города, те, что его запомнили, описывают звук как невыносимо громкий и пронзительный. Местной полиции, по-видимому, на месте не случилось, а жители городка выяснять, в чем дело, не решились. В течение всего утра звук якобы набирал силу и мощность. Одна из горожанок вспоминает фразу своей матери, слышавшей тот шум: «Такое было чувство, словно кто-то пытался проорать дыру в самом себе». Спустя несколько часов звук сделался каким-то более рассеянным, будто источник его бесконтрольно увеличился в размерах, а незадолго до полудня окончательно смолк. Впоследствии обыскали и реку, и прилегающие берега, но не нашли никаких следов жертвы.

Во-вторых, в пачке писем обнаружилась фотография. Снимок поблек от времени; да и копирование ему на пользу не пошло. Оригинал настолько тусклый, что кажется смазанным, рассмотреть можно только голову и плечи мужчины в слабо освещенной комнате. Глаза его неестественно расширены, взгляд неподвижен. Я не в состоянии понять, в силу какого изъяна нижняя часть лица так плохо просматривается. Поскольку фотография очень нечеткая, кажется, будто челюсть перекошена и разинута шире, чем такое вообще возможно. Может даже показаться, будто зияющая дыра, размером по меньшей мере с половину лица, ведет в кромешную тьму. Порою это лицо является мне в снах.

Жестокость, дитя доверия

Майкл Циско

^{Перевод М. Клеветенко}

Майкл Циско — автор сборника рассказов «Тайные часы» (Secret Hours, 2007), а также романов «Студент богословия» (The Divinity Student, 1999; удостоен премии Международной гильдии ужаса за лучший дебютный роман), «Тиран» (Tyrant, 2004), «Канон Сан-Венефисио» (The San Veneficio Canon, 2005) и «Предатель» (The Traitor, 2007).

Я наблюдаю.

Муха полирует лапки. Она прилетела из колодца. Колодец кишит мухами. Как всегда после этого. Джулиусу незачем было отвязывать ведро и прятать его в подвале. Я и так помню, что пить оттуда нельзя. После того как там развелись мухи, мне разонравился вкус воды. Теперь там только веревка с петлей болтается.

Я привык пить из колодца, потому что отец не давал мне воды в доме. Они вечно обо мне забывали — я был тихоней даже до того, как совсем перестал разговаривать. Джулиус установил насос, и больше нам не нужна вода из колодца. После папиного ухода.

Трава. Колышется до самого леса. Солнце бьет в глаза. Серый и шершавый сруб колодца. Мухи гудят внизу. Одна садится на мою руку. Сгоняю ее. Тодд сказал, уже скоро. Но мы ведь только что сделали это. Еще одну. Джулиус злится. Лучше бы Тодд просто присматривал за женщинами и не лез к Джулиусу, а то Джулиус сразу начинает орать. И лупит меня без всякого повода.

День обещает быть славным. Возможно, это случится сегодня.

— А ты не торопишься, — сказал я, когда Тодд вошел.

Я подготовился к его приходу. Был собран и готов ко всему. Посмотрел на него исподлобья, но он не ответил на взгляд. Что-то новенькое. Обычно он за словом в карман не лезет. Такая непоследовательность выводит меня из себя.

— Где ты был, Тодд?

Он почесал лоб. Я не знал, что и думать. Притворяется?

— Никак приболел, а, Тодд?

Он избегал моего взгляда.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — сказал я, не повышая голоса.

Он потряс головой, словно хотел, чтобы я заткнулся. Не дождется, хотя если это…

— Это оно?

Он задрожал, но подавил дрожь. Сказал, кажется, оно.

— Кажется тебе? — взвился я. Снова притворяется?

Но Тодд сказал, что это оно самое и что он все еще не очухался после видения. Его благородие. Ясновидец хренов.

Затем он посмотрел на меня. Этот взгляд ни с чем не спутаешь. Тодд не сумел бы притвориться, упражняйся он хоть с утра до вечера.

— Снова?

Слово выпало изо рта, и он прислонился к дверному косяку, словно его стукнули по голове. Взгляд блуждал. От удивления его тупая бледная рожа еще больше вытянулась. Наконец на него посмотрев, я задержал взгляд надолго — это помогало отойти от увиденного там.

Меня накрыло сильнее, чем обычно, когда я возвращался от женщин. Одна, которую Джулиус окрестил Элейн — на самом деле ее звали Кэти или вроде того, — распустила язык, пришлось дать ей по зубам. Затем я напомнил ей, для чего она здесь находится. В таком состоянии я скор на расправу. Джулиус никогда не догадается. Теперь он туда почти не заглядывает. Наверно, стар уже для этих дел.

Пока сам не заметишь — ничего не начнется. Я чувствовал себя хорошо, только кулаки саднили, но потом обнаружил, что привычное ослепление солнцем после темной клетушки с женщинами почему-то никак не проходит. В глазах зарябило. Я с шумом втянул воздух сквозь зубы. Вон оно, начинается. Терпеть не могу падать. Я очень чистоплотен, малейшая грязь мне омерзительна. С трудом устоял на ногах.

Рот наполнился слюной, желудок скрутило. Руки и ноги противно обмякли. И тут я заметил темное пятно — сегодня это была тень, что пролегла между домом и кроной ниссы. И там был знак. Тьма распахнулась и поглотила меня, а после возникли дворцы.

Нам нельзя забывать, что рано или поздно все придет к этому. С прошлого раза минул всего месяц, даже меньше. Джулиус расслабился. Должен признаться, я тоже утратил бдительность. Непростительно.

Мы не готовы. У нас нет девчонки и нет времени, чтобы добыть ее. В прошлый раз мы едва не попались, девчонка решила за себя постоять, и Джулиус вернулся белый как простыня и все чертыхался, ходил и чертыхался, потому что его засекли. Но тогда обошлось. Пока что все тихо.

Все еще таращась на меня, Джулиус спросил — когда? Словно когда-то бывало иначе, словно это я устанавливаю срок между знаком и часом.

— Как обычно, завтра на закате, — буркнул я.

Он стоял разинув рот. И ни единой мысли в голове. Знакомое зрелище.

А впрочем…

Была у него одна мыслишка. Как и у меня. На самом деле мы были готовы, вот в чем суть. У нас были девчонки. Он думал о Клэр. Я — о Рут.

Он думал о Рут.

Мы всегда знали, что такое может случиться, и отец втолковал нам, что тогда делать. Отец говорил, старцы дали нам ясные указания.

— А из этих женщин никто не подойдет?

Я понимал, что они не годятся, но вдруг Тодд знает больше, это ведь он присматривает за ними. Он их приводит. И все женщины в его вкусе.

Тодд сузил глаза и спросил, которая из них кажется мне достаточно юной для этого. Так бы взял и запустил лампой ему в башку. Меня затрясло, но я сдержался.

Вся ответственность на мне. Я все подготавливаю. Я старший, и именно я делаю это. Кроме меня, никто из них на это не способен. И ему прекрасно известно, что случится, если я этого не сделаю.

Нельзя пренебречь знаком. Когда мы были мальчишками, отец привел нас туда, где было место старцев, и даже при свете дня оно повергало в ужас. Гровера вывернуло наизнанку. Я единственный вернулся домой на своих ногах, вот почему это поручили мне. А Тодду тогда пришлось долго отлеживаться.

Но когда подходит срок, знак является Тодду. И я, словно раб, вынужден плясать под его дудку и всякий раз начинать все сначала, когда Тодд получит знак.

Я сморщил нос и потер лицо.

Отец говорил, от судьбы не уйдешь.

— Будем тянуть жребий, — сказал я.

Клэр подняла глаза, когда я вошел. Я пересек комнату и взял, что требовалось. Она не сводила с меня глаз. Я велел ей вернуться к чтению.

Джулиус принес открытую коробку из-под сигар и поставил ее на стол рядом со мной. Я сидел у окна, глядя на Гровера, который валялся на траве, словно мешок с картошкой. Красные и черные шашки лежали вперемешку, и перед началом Джулиус мне это показал. Я молча кивнул, и от мысли о том, что предстоит, у меня пересохло во рту, а руки похолодели.

Стоя рядом со мной, Джулиус закрыл коробку и встряхнул ее. Наверху было душно, и я видел, как пот стекает по его бугорчатому лбу. От него воняло. Заставляет нас содержать дом в идеальном порядке, а сам не удосужится помыться. Весь дом провонял Джулиусом.

Он отодвинул кресло, рухнул в него и поставил коробку на полку под столом, чтобы мы оба могли до нее дотянуться, но никто из нас ее не видел.

Мы буравили друг друга взглядом. Джулиус сказал: сначала разыграем очередность. Мне досталась красная. Цвет прожигал ладонь. Тот самый особый оттенок красного. Мы вернули шашки в коробку и снова ее встряхнули: вместе, вслепую. Затем положили руки на стол. Я подумал о Рут в лесу, но тут же прогнал эту мысль.

Черная.

Ты лежишь в темноте и ждешь.

Сперва тебе кажется, будто через комнату протянулась рука. Предплечье. Хотя никакая это не рука, просто похоже на руку, вот и сравниваешь. Это длится миг. Затем, спустя какое-то время, темнота и покой открываются там, где была рука. Не знаю, что видят другие, я вижу только тусклый свет. Долгое время ничего не происходит, но вдруг что-то мелькает там и тут, стремительное, словно взмах ресниц. Тут главное — не задавать вопросов, впрочем, это несложно. И постепенно в темноте проступают дворцы, пять или больше, дворцы, сотканные из света, парят в воздухе, словно клочья тумана. Сизого, как дым от сигарет, а свет белый с золотым. Дворцы свисают сверху, словно канделябры. Из ниоткуда. Мы лежим каждый в своей комнате, а после проходим сквозь стены. Думаю, женщины тоже с нами, в полном молчании скользят по нашим дворцам. Это наша красота. Мы унаследовали ее от отца, а он — от тех, кто был до него.