Норман Партридж – Черные крылья Ктулху. Истории из вселенной Лавкрафта (страница 55)

Он продолжал жить своей жизнью, как считал нужным, колесил по миру с фотосъемками, выставлял свои работы, зарабатывал неплохие деньги, а камера все это время обрастала паутиной на столе. Джастин упорно не смотрел на нее. Насколько ему было известно, он никогда не испытывал приступов настоящего безумия и не вел себя как сумасшедший, даже когда гости недвусмысленно косились на пыльную камеру на столе и он орал на них: «Там ваш убийца, именно там!» Никто ни разу не осмелился спросить, что он имеет в виду, и он всегда успокаивался, с минуту покусав нижнюю губу верхними резцами, как бы в попытке нащупать посторонний предмет.

Тот, кто воет в темноте

Даррелл Швейцер

^{Перевод А. Килановой}

Даррелл Швейцер — плодовитый писатель, критик и редактор. Вот лишь несколько его сборников рассказов: «Мы все — легенды» (We Are All Legends, 1982), «Ночная прогулка Тома из Бедлама» (Tom O’Bedlam’s Night Out, 1985), «Временные жильцы и другие страшные истории» (Transients and Other Disqueting Stories, 1993), «Беглецы из воображаемой страны» (Refugees from an Imaginary Country, 1999), «Некроманты и загробные миры» (в соавторстве с Джейсоном ван Холландером; Necromancies and Netherworlds, 1999), «Ночные пейзажи» (Nightscapes, 2000) и «Большой мир и маленький» (The Great World and The Small, 2001). Его перу принадлежат романы «Разбитая богиня» (The Shattered Goddess, 1982), «Остров Уайт» (The White Isle, 1989) и «Маска чародея» (The Mask of the Sorcerer, 1995). «Секенре: книга чародея» (Sekenre: The Book of the Sorcerer, 2004) — это сборник связанных между собой продолжений «Маски чародея», а «Жизнь с мертвецами» (Living with the Dead, 2008) — повесть. Даррелл Швейцер выступил в роли составителя множества антологий критических статей, посвященных ужасам и фэнтези, и был редактором «Таинственных историй» (Weird Tales) с 1988 по 2007 год.

Он молча сидит в темноте, крепкий худощавый мужчина поистине неопределенного возраста, словно вырубленный из камня. Если его глаза и светятся, то это лишь игра воображения. Нет, конечно же нет.

Он хочет, чтобы я рассказал эту историю, и тогда я смогу ее отринуть.

В детстве я не боялся темноты. На самом деле она мне нравилась. Моя старшая сестра Энн обычно сворачивалась клубочком на краю своей кровати лицом к настенному ночнику и только после этого погружалась в сон. Я дожидался, пока она уснет покрепче, прислушиваясь к ее дыханию, а затем выдергивал ночник из розетки.

В темноте витали сущности, которых не было в освещенной спальне. Я знал это уже тогда. Я чувствовал их присутствие. Это сложно объяснить словами. Не призраки — тени умерших людей. В них не было ничего человеческого. И не ангелы-хранители, потому что ангельского в них тоже не было и они меня не охраняли. Просто сущности. Повсюду. Вокруг меня. Они сновали мимо в темноте по своим непостижимым делам и на свой лад манили меня куда-то вдаль, за пределы пространства, ограниченного стенами и потолком нашей крошечной спальни.

А потом, разумеется, моя сестра с воплем просыпалась.

Когда мы подросли и обзавелись отдельными спальнями, эта проблема была решена, но другие остались. Моя мать то и дело заключала меня в объятия и спрашивала: «Почему ты сидишь в темноте? Чего ты боишься?», а я не мог ей ответить. Правдиво, по крайней мере. Потому что ответа я не знал. Но я не боялся.

Иногда я тихонько вылезал через окно на лужайку глубокой ночью, когда луна опускалась за горизонт. Я стоял в темноте под свесом крыши, как будто он давал дополнительную тень, в пижаме или одних трусах, босиком, и если было холодно, тем лучше, потому что я хотел, чтобы тьма коснулась меня, обняла меня и увлекла в свои дальние пределы; и если я дрожал или у меня горели пальцы ног от холода, это было хорошо. Тьма откликалась, признавала мое присутствие.

Я смотрел на звезды и воображал, будто плыву среди них к еще большей тьме, к краю черного водоворота, который увлечет меня вниз, вниз и прочь даже от слабого света звезд.

«С ума сошел? Ты до смерти простудишься!» — неизменно восклицала мать, застукав меня на лужайке. Она бранила меня, поила горячим какао, закутывала в безразмерный халат и в конце концов укладывала обратно в постель.

И все же я не мог объяснить свое поведение. Мать начала поговаривать о врачах и психиатрах.

Слов не существует, говорит мне человек в темноте, человек неопределенного возраста, глаза которого не светятся. Не существует объяснений, которые можно облечь в слова. Никогда.

Когда мне было тринадцать, произошел один совершенно необъяснимый случай. Ранним утром лесник обнаружил меня в национальном парке Вэлли-Фордж в двадцати милях от дома, посреди заболоченной редколесной низины. Стоял ноябрь, подмороженная земля хрустела под ногами. На мне были только обтрепанные джинсовые шорты, насквозь пропитанные грязью, я выбился из сил от холода и был покрыт синяками.

Я мало что помню. Полицейские и врачи задавали кучу вопросов, а потом бедного крошку в очередной раз укутали потеплее и напоили горячим какао. Я знал лишь то, что я коснулся сущностей в темноте и они вознесли меня в ночное небо на широких хлопающих крыльях. Но это длилось лишь мгновение, потому что я боялся, или был не готов, или оказался недостоин.

Они сбросили меня, и я кубарем полетел в лес. Ветки наставили мне синяков.

Никто не стал бы меня слушать. Я ничего не сказал.

Матери пришлось устроить совершенно душераздирающую сцену, чтобы меня наконец отпустили домой.

Разумеется, я знал, что от меня хотели услышать. Дела дома и правда шли наперекосяк. Отец и мать орали друг на друга. Они то и дело дрались, били посуду, ломали мебель. Моя сестра Энн разожралась в трехсотфунтовую корову с клинической депрессией, и ее без конца дразнили в школе; обзывали тупицей, шлюхой, вонючим мешком дерьма. Мне тоже доставалось как ее брату. Долгими вечерами Энн сидела в ярком свете ламп и кромсала себя бритвой, вырезая замысловатые иероглифы на своей чрезмерно пышной плоти, как будто боль напоминала ей, что она так или иначе все еще жива.

У нее были свои маленькие слабости. У меня свои.

Меня тоже регулярно избивали, чаще всего отец, кулаками, ремнем, всем, что подворачивалось под руку, но нет, отнюдь не это пытались выудить из меня полицейские, врачи или учителя. И никто не питал ни малейшего похотливого интереса к моему нежному юному телу. Я был всего лишь чудаковатым тихоней с задней парты, который тщательно хранил свой секрет, но при этом нисколько не походил на типичную жертву домашнего насилия.

Подобную предвзятость следует отринуть. Сострадание нужно сбросить, как старую кожу.

Я встретил человека из живого камня, глаза которого вовсе не светятся, той ночью, когда мои мать и сестра покончили жизнь самоубийством. Не станем вдаваться в детали. Это все следует отринуть. Смерть неизбежна. Моя мать, учительница, и моя сестра, которая мечтала стать певицей, покончили с собой. Мой отец, который работал электриком, когда вообще удосуживался работать, допился до смерти через год.

Так устроен мир, и это надо сбросить, как старую кожу, отвергнуть и забыть.

Той ночью, наслаждаясь холодом и опасностью — была зима, и на земле лежал снег, — я вышел на задний двор, совершенно обнаженный. К тому времени я уже понимал, что, если хочешь полностью раствориться в темноте, нужно быть полностью беззащитным, вот почему девственниц всегда приносят в жертву обнаженными.

Каменный человек, которого я прежде встречал лишь во сне, ждал меня. Он взял меня за руку. Его ладонь была жесткой и холодной, как живой камень, и в то же время странно, неизъяснимо легкой, словно не вполне материальной.

Он повел меня дальше в темноту, не обращая внимания на мою наготу, потому что человеческое тело тоже нужно отбросить в темноте, и оно не представляло для него интереса. Если мы хотим достичь нужного места в водовороте темноты за пределами звезд, мысленно пояснил он, мы должны обратиться в nihil, в ничто.

У него не было имени. Совсем еще ребенок, я придумал для него множество имен: мистер Замогильник, мистер Полуночник, мистер Смертоход, но имена тоже нужно отбросить.

Помню, как открыл заднюю калитку, но дальше мы, наверное, шли отнюдь не по знакомым местам и уж точно не по задним дворам и улицам пригорода между редкими фонарями — странный темный человек и голый бледный мальчик, вид которых наверняка напугал бы водителя, попади они в свет фар случайной машины.

Не знаю, оставляли мы следы на снегу или нет. Знаю лишь, что мы поднялись в какое-то темное место под яркими звездами и устроились на краю опасного обрыва, так что стоило чуть оступиться, не говоря уже о том, чтобы нарочно прыгнуть, и мы бы навеки погрузились в черные глубины бесконечности.

Сущности собрались вокруг нас. Я чувствовал, как их крылья касаются моих голых плеч и спины, словно ветер.

И тогда человек, который ждал меня все это время, который привел меня сюда, научил меня говорить на языке темных миров. Возможно, он начал с нескольких слогов — чего-то вроде «вау-ау-ау», — но то был вой на тонкой и высокой ноте, подобного которому не способно исторгнуть человеческое горло, бьющий по ушам сигнал, способный пронзить межзвездную пустоту и вырваться за просторы вселенной в великий черный водоворот в средоточии Бытия. Он оглушал. Он заполнял собою все, перекрывал все. У меня лопнули барабанные перепонки? Кровь сочилась из моих ушей? Тело нужно было отринуть, и на мгновение мне это как будто удалось, ибо в некоем видении мой спутник подхватил меня и мы понеслись сквозь бесчисленные миры в окружении воющих темных ангелов, пока не приземлились на промерзшей равнине под двумя черными солнцами, где преклонили колени в знак смирения и издали невероятный пронзительный вой пред идолом высотой в несколько миль, который формой был подобен человеку, но никогда им не был. И идол разомкнул свои каменные челюсти, чтобы присоединиться к нашей песне. Он выпевал без слов тайное имя первозданного хаоса, который ворочается в сердце черного водоворота, неназываемое имя, которое не способен выговорить человеческий язык и не способны услышать человеческие уши ни с целыми, ни с лопнувшими барабанными перепонками.