Норман Партридж – Черные крылья Ктулху. Истории из вселенной Лавкрафта (страница 5)

После того как я пробыл несколько дней в пансионе в Провиденсе, пытаясь навести какой-никакой порядок в хаосе безвременно оборвавшейся жизни Тербера, я стал собирать свое собственное досье на Веру Эндекотт: еще несколько августовских дней я провел, роясь в фондах бостонского Атенеума, публичной библиотеки и библиотеки Уайденера в Гарварде^{36}. Я с легкостью воссоздал по кусочкам и историю восхождения актрисы к славе, и скандал, в результате которого она сошла со сцены и пристрастилась к алкоголю в конце 1927 года, незадолго до того, как Тербер пришел ко мне со своими дикими россказнями о Пикмане и подземных вурдалаках. Куда труднее оказалось отследить ее причастность к определенным теософским и оккультным обществам от Манхэттена до Лос-Анджелеса, — а ведь в этих кругах вращался и сам Ричард Аптон Пикман.

В январе 1927 года, после того как предыдущей весной Вера Эндекотт заключила контракт с «Парамаунт пикчерз», в ходе съемок фильма по роману Маргарет Кеннеди «Верная нимфа»^{37}, в бульварную прессу стали просачиваться слухи о том, что Вера Эндекотт много пьет и употребляет героин. Поначалу эти голословные заявления вроде бы ничуть не обеспокоили актрису и повредили ее кинематографической карьере не больше, чем когда-то — раскрытие ее настоящего имени, Лиллиан Сноу, или публичное обсуждение ее одиозных родственников с Северного Берега. Затем третьего мая она была арестована — как сообщалось поначалу, всего-навсего во время налета на подпольный бар где-то на Дюранд-драйв, в местечке среди отвесных, поросших кустарником каньонов над Лос-Анджелесом, неподалеку от Голливудского водохранилища и Малхолландского шоссе. Несколько дней спустя, после того как Эндекотт освободили под залог, всплыли куда более странные свидетельства касательно событий той ночи, и к седьмому мая статьи в «Ван-Найс колл», в «Лос-Анджелес таймс» и «Геральд-экспресс» описывали сборище на Дюранд-драйв уже не как подпольный бар, а как нечто куда более жуткое — от «ведьминского шабаша» до «упадочной, кощунственной, разнузданной ведьминской и гомосексуальной оргии».

Но последней каплей стало разоблачение и вовсе чудовищное: журналисты выяснили, что одна из многих женщин, обнаруженная той ночью в обществе Веры Эндекотт, проститутка-мексиканка по имени Ариадна Дельгадо, была доставлена в Голливудский пресвитерианский медцентр — в «Королеву ангелов» — в коматозном состоянии, с многочисленными ножевыми ранениями, от которых пострадали ее торс, грудь и лицо. Дельгадо умерла утром четвертого мая, так и не придя в сознание. Вторая «жертва» или «участник» (в зависимости от газеты), молодой и неудачливый сценарист, фигурирующий в списке просто как Джозеф Э. Чапмен, был помещен в психиатрический изолятор многопрофильной больницы округа Лос-Анджелес сразу после волны арестов.

И хотя, по-видимому, предпринимались попытки замять это дело — и юристами киностудии, и, вероятно, представителями лос-анджелесского полицейского департамента, — десятого мая Эндекотт арестовали вторично и предъявили ей многочисленные обвинения по статьям «изнасилование», «содомия», «убийство второй степени», «похищение» и «растление». Подробности касательно конкретных обвинений варьировались от источника к источнику, и тем не менее одиннадцатого мая Эндекотт была снова отпущена под залог, а четыре дня спустя офис Эйсы Киза, прокурора лос-анджелесского округа, внезапно в силу непонятной причины обратился с просьбой снять с актрисы все обвинения^{38}, и Высший суд Калифорнии округа Лос-Анджелес удовлетворил ходатайство, столь же необъяснимым образом пересмотрев статьи обвинения (здесь, безусловно, стоит упомянуть о том, что окружной прокурор Киз и сам вскорости был обвинен в сговоре с целью получения взяток и в настоящее время ожидает суда). Так что восемь дней спустя после ее первого ареста в доме на Дюранд-драйв Вера Эндекотт оказалась на свободе и к концу мая вернулась в Манхэттен после расторжения ее контракта с «Парамаунтом».

Страницы газет и бульварных журналов пестрели бессчетными подробностями этого дела, приобретавшими тем большую значимость в свете ее отношений с Ричардом Пикманом. Во-первых, кое-кто из журналистов упоминал о находке с места преступления — о «непристойном идоле» и «отвратительной статуэтке, вырезанной из чего-то вроде зеленоватого мыльного камня»: сообщалось, что один из осуществлявших арест полицейских описал ее как «скорченную, похожую на собаку тварь». В одной из статей говорилось, что статую осмотрел местный археолог (по имени не названный) и, по-видимому, пришел в тупик относительно ее происхождения и культурной принадлежности. Домом на Дюранд-драйв владел, а возможно владеет и по сей день, человек по имени Бичем, который общался с Алистером Кроули^{39} во время его четырехлетнего пребывания в Америке (1914–1918) и был связан с несколькими герметическими и теургическими организациями. И наконец, всего несколько месяцев назад сценарист Джозеф Чапмен, едва выписавшись из больницы, утопился в Тихом океане где-то поблизости от Малибу^{40}. В единственной коротенькой статейке о его смерти, которую мне удалось отыскать, упоминалось о его причастности к «скандальному происшествию на Дюранд-драйв» и приводился небольшой отрывок якобы из его предсмертной записки. В нем, в частности, говорится:

«О Господи, как возможно человеку забыть, сознательно, полностью и бесповоротно, все то, что имел несчастье видеть я? Чудовищные мерзости, кои мы совершали и коим дозволяли совершаться в ту ночь, и события, коим мы положили начало… как мне избавиться от чувства вины? По правде говоря, я не могу и больше не в силах бороться, а я ведь пытался день изо дня… Я слыхал, эта женщина Эндекотте [sic!] вернулась на восток, и я надеюсь, во имя ада, она получит то, что заслужила. Подаренную ею кошмарную картину я сжег, но, даже сделав это, я не чувствую себя чище или менее гнусно. От меня не осталось ничего, кроме призванного нами гниения и распада. Я больше не могу».

Прав ли я, предполагая, что Вера Эндекотт подарила одну из картин Пикмана злополучному Джозефу Чапмену и это сыграло какую-то роль в его безумии и смерти? Если так, то сколько еще человек получали от нее такие подарки и сколько таких полотен сохранилось в тысячах миль от промозглой подвальной студии близ Бэттери-стрит, где Пикман их создавал? Мне не хотелось об этом задумываться.

После заявленного возвращения Эндекотт в Манхэттен я не нашел в печати никаких сообщений о ее местонахождении и занятиях вплоть до октября сего года, вскоре после исчезновения Пикмана и моей встречи с Тербером в баре близ Фэньюэл-Холла. В колонке светской хроники в «Нью-Йорк геральд трибьюн» вскользь упоминалось, что «актриса Вера Эндекотт» была в числе приглашенных на торжественном открытии новой выставки шумерских, хеттских и вавилонских памятников древности в музее Метрополитен^{41}.

Чего я пытаюсь достичь с помощью этой подборки дат, смертей и несчастий, бедствий и преступлений? Среди книг Тербера я нашел экземпляр «Книги проклятых» Чарльза Хоя Форта (Нью-Йорк: Boni & Liveright, 1 декабря 1919). Сам не знаю, зачем я прихватил ее с собою и прочел: сочинения этого автора мне кажутся истерически-агрессивными, они то и дело намеренно запутывают читателя и вводят его в заблуждение. И уж этот-то вздорный ублюдок небось охотно переведался бы с «проклятыми»! Да, я вынужден признать: эти последние несколько страниц, как ни досадно, во многом напоминают фрагменты из первой книги Форта. (Вторую его книгу, «Новые земли», я не читал^{42} и не собираюсь.) Форт писал о своем намерении представить подборку фактов, исключенных из рассмотрения наукой (то есть «проклятых»):

«Батальоны преданных анафеме, во главе с мертвенно-бледными фактами, извлеченными мною из могил, пойдут в наступление. Вы в них поверите — или они пойдут в наступление. Среди них есть и свинцово-серые, есть и огненные, есть и прогнившие.

Среди них есть трупы, и скелеты, и мумии, они подергиваются и пошатываются, воодушевленные своими спутниками — проклятыми заживо. Есть и великаны, они пойдут рядом, пусть и погруженные в глубокий сон. Есть и такие, что являются теоремами, и такие, что являются ветошью: они пойдут, подобно Евклиду, рука об руку с духом анархии. Тут и там запорхают маленькие шлюшки. Найдутся и шуты. Но многие — сама респектабельность. Есть и убийцы. Есть бледные испарения, и изможденные суеверия, и тусклые тени, и бойкие злые умыслы; причуды и любезности. Простодушные и педанты, странное и гротескное, искренность и притворство, мудрость и ребячливость».

Думаю, я ничего иного и не добился, рассказывая о взлете и падении Эндекотт и привлекая внимание к наиболее мелодраматичным и вульгарным эпизодам истории, которая, в общем и целом, покажется ничуть не более примечательной, чем прочие бесчисленные голливудские скандалы. Вот Форт, я уверен, посмеялся бы над моими собственными «мертвенно-бледными фактами», над моими жалкими попытками уцепиться за соломинку, как будто я мог бы представить все то же самое вполне обоснованно и убедительно, выборочно цитируя газетные и полицейские репортажи и отчаянно пытаясь сохранить разваливающуюся структуру моего рационального сознания. Пора уже отложить в сторону все эти сомнительные, неряшливые претензии на ученость. В мире и без меня достаточно Фортов, достаточно психов, и провокаторов, и всяких еретических мыслителей, чтоб еще и мне присоединяться к их рядам. Собранные мною материалы — все мои «батальоны проклятых» — будут подшиты к этому документу, и, если у кого-то однажды будет повод это прочесть, они смогут поступить с приложениями по своему усмотрению. Пора сказать правду, насколько мне оно по силам, и покончить с этим.