Норман Партридж – Черные крылья Ктулху. Истории из вселенной Лавкрафта (страница 34)
За всю историю человечества книгу не раз пытались уничтожить, не догадываясь о том, что подобные попытки заранее обречены на провал. Книгу невозможно уничтожить в том виде, в каком ею воспользовался Денкер. Ее можно только разъять, разобрать на те же части, из которых ее составили. А в полном виде ею можно было пользоваться ограниченными способами, ни один из которых не допускал ее уничтожения. Как я уже отмечал, вот еще одно противоречивое замечание. Была ли у Денкера книга, собранная в одном месте и во всей ее полноте? Этого мы никогда не узнаем. Итак, когда я ссылаюсь на «книгу», имеется в виду то, что удалось собрать Денкеру. Именно это и является для меня его главным достижением.
Неверное обращение с книгой привело к возникновению особых излучений — если угодно, можно назвать их новыми цветами и звуками. Непостижимые побочные явления, непредсказуемые сопутствующие эффекты. Вот еще одна причина, по которой Денкер настаивал, чтобы испытания его несуразного устройства из бронзы и чугуна проводились в открытом космосе.
В результате этих испытаний были достигнуты две цели. Во-первых, книга на какое-то время физически покинула пределы Земли, а во-вторых, Денкера не сразу заподозрили в обмане.
В материалах исследований Денкера я обнаружил описания ранних стадий эксперимента и упоминания о том, что книга оказывала странное воздействие на животных. Как известно, животные не обладают облагораживающим интеллектом, который служит людям критерием для определения безумия.
Тех, кто не обладает гибкостью мышления и верит в иллюзию нормальности — стабильности, постоянства, реальности, — разрыв с ней всегда травмирует. Чем больше существует правил, которые можно нарушить, тем больше будет нарушений, ведь то, что мы называем реальностью, — всего лишь интерпретационная модель, созданная человеческим разумом; эту реальность мы ежедневно переделываем, отгораживаясь от вопиющей пустоты существования и бессмысленной трагедии жизни. Бациллы об этом не задумываются. Они просто существуют. Они не могут ни ужасаться, ни восторгаться.
В экспериментах Денкера безопасность зависела от времени и пространства. Собранные им переводы — слова из книги — ни в коем случае не должны были оказаться в одно и то же время в одном и том же месте, даже в виде нулей и единиц в базах данных. Как я уже говорил, обращаться с книгой было очень и очень непросто. И научиться этому было неоткуда. Все было новым, неиспробованным, несказанным, неизведанным.
В конце концов Денкер понял, что никакого аппарата не требуется. Да, изобретение принесло ему (ненадолго) Нобелевскую премию, но на самом деле нужна была одна лишь книга. Он действительно достиг того, что мы условились называть «разрывом с реальностью», но, естественно, все предпочитают считать, что он просто спятил.
По-моему, глупо и высокомерно обвинять Денкера в участи, постигшей всю планету. Вспомните, что задолго до этого случая люди стали такими биочувствительными, что плохо переносили любые поездки. Земля эволюционирует, она больше не для нас.
Ко всему прочему надо сказать, что Денкер тоже распался на части. Его разум отправился в иное место.
Если вы отыскали меня, то наверняка найдете и Денкера, но, как я понимаю, Денкер вас не интересует. Вам, как и тем, что являлись до вас, тоже нужна книга.
Сейчас принято винить Денкера за то, как выглядит ночное небо. И за саму ночь — мне говорили, что солнце больше не всходит. Все остальное — ледяная мгла, звуки, которые издают твари, поглощая добычу, — известно мне лишь по слухам.
Как только я найду способ выбраться отсюда, я отыщу Денкера и попрошу его все это объяснить.
Обитатели Призрачного леса
В. Х. Пагмир
Перевод С. Лихачевой
Разбудило меня хриплое карканье ворон. Я с трудом отлепился от ствола дерева, под которым задрых. Да где я, блин? Я помнил, как решил не возвращаться в реабилитационный центр, сиречь общагу для бывших зэков, где отбывал остаток срока за тройное ограбление банка, после того как оттрубил два года в федеральной тюряге. Думаю, тюремные власти выпустили меня досрочно, впечатленные моим интеллектом и хорошими манерами. Я был первым заключенным на их памяти, который запросил себе собрание сочинений Шекспира в одном томе. Я, понятное дело, никакой не высоколобый; просто меня вырастила женщина, преподававшая литературу и историю искусств в колледже. Одно из самых моих дорогих воспоминаний — это когда в день рождения (мне тогда семь исполнилось) мама сводила меня на потрясающую постановку «Цимбелина»: эту пьесу я хорошо знал, мне ж с младых ногтей на ночь Шекспира читали. Когда я пробегаю глазами знакомые строки или ловлю их на слух, я словно слышу голос матери. Любить шекспировские пьесы — то же, что любить ее.
Ну да, сбился я с пути, грешен. Мама умерла рано, и после того мне было плевать на все. Я связался с «плохими парнями», пристрастился к мелкой уголовщине. Подсел на наркотики, что мои криминальные наклонности лишь укрепило; я уже и не мыслил себе жизни без риска. Срок-то отбыть не проблема. Читай себе хорошие книжки да повышай уровень образования. Но мордовороты и невежественные «терапевты» в реабилитационном центре меня здорово достали, так что в один прекрасный день я ушел искать работу и не вернулся: грабанул магазинчик, прихватив пару бутылок отменного виски, угнал тачку у какого-то слюнтяя и покатил себе куда глаза глядят — ехал, пока бензин не кончился. А после того, спасибо вискарю, все вроде как в тумане. Помню, я куда-то долго топал пешком, потом поднялся на холм, вошел в лесок и остановился передохнуть. Небось так и вырубился под дубом.
Когда я наконец-то очухался, уже сгущались сумерки. Небо еще отсвечивало пурпуром, над горизонтом низко висела оранжевая луна, словно гигантский диск. Мне никогда не нравилось, как луна на меня пялится, так что я в сердцах швырнул в нее пустой бутылкой. Тут я заметил и другой отблеск — движущийся источник света медленно приближался и наконец превратился в фонарь в руках у Иисуса. Этот «Христос» оказался рыжим дылдой с темными пронзительными глазами, одетым в костюмчик из двадцатых годов, судя по виду. Он остановился в нескольких футах от меня; луна в точности за его головой казалась сияющим нимбом, вроде как на картинах Чимабуэ или Джотто{112}. Застонав, я попытался встать и почувствовал, что между ног у меня мокро и разит мочой. Я расхохотался.
— Пьянство, сэр, всегда вызывает мертвецкий сон и обоссатушки, — сообщил я «Иисусу», перефразируя бессмертного Барда{113}.
— Вам нужен кров? — спросил мой спаситель.
— Кров — это было бы клево, добрый человек, — отзываюсь я, с трудом поднимаясь на ноги и изо всех сил пытаясь удержать равновесие.
Джентльмен развернулся и зашагал прочь. Сообразив, что мне нужно идти за ним, я побрел следом, спотыкаясь в густеющей тьме, миновал огромный пруд с низко стоящей водой и, наконец, выступил из-под густых дубовых крон на открытое место. Мы пересекли широкую грунтовку и подошли к двухэтажному строению на гребне исполинского холма. Я поглядел вниз: день угасал, у подножия уже заискрился огнями какой-то городишко. Дом, по всему судя, был примерно той же эпохи, что и одежда моего молчаливого провожатого. Может, во времена сухого закона тут была гостиница с подпольным баром. Иначе зачем бы ему торчать здесь, на холме, так далеко от города?
«Иисус» ввел меня в прихожую с парой стульев и комодом, заставленным изящными безделушками. На второй этаж уводила лестница. Мы прошли сквозь двустворчатые двери в очаровательную гостиную, наполненную, как мне показалось, отборным антиквариатом. Медный канделябр освещал комнату мягким светом, один из диванчиков выглядел особенно соблазнительно. Я плюхнулся на него — и погрузился в мягкую глубину. «Иисус» меня покинул; небось пошел поискать мне смену одежды. Я наклонился к низкому чайному столику перед диванчиком и взял в руки массивный фолиант, переплетенный в красную кожу, — тяжеленный фотоальбом, как оказалось.
Матушка моя преподавала историю искусств и литературу университетским балбесам, так что у нас дом был битком набит роскошными изданиями. Я с упоением рассматривал их еще ребенком, задолго до того, как начал интересоваться текстовыми пояснениями к иллюстрациям. Мама всегда поощряла во мне творческое воображение; уже после того как отец нас бросил, мы частенько играли с ней вместе, пытаясь копировать великие произведения искусства с помощью цветных карандашей, акварели и детского пластилина. (И какой же восхитительно мрачной получилась моя пластилиновая «Пьет