Норман Партридж – Черные крылья Ктулху. Истории из вселенной Лавкрафта (страница 11)

Если б только дождь немного поутих и попался бы на пути магазин или заправка, где еще не все отправились на боковую. Всего-то кружечка яванского кофе, пачка сигарет, и он бы дотянул до самого конца.

В самом конце ждет мистер Феникс. Стоит рядом с тем камнем. Паучья улыбочка сделается ядовитой, и он спросит, где Груз.

Наверняка останется сухим, даже если по-прежнему будет лить как из ведра. И наверняка у мистера Феникса под толстыми черными стеклами красные глаза. Если припомнить, он ведь никогда не видел мистера Феникса без солнечных очков — ни днем ни ночью в кромешной темноте. У альбиносов красноватые глаза, — может, и у мистера Феникса тоже?.. Даже если сам он чернее пикового туза, чернее любого старика-блюзмена с Миссисипи с убитым взглядом и печалью в глазах. Да. У него красные глаза. Точно как у тех демонов из ада в жутких старых фильмах.

С мистером Фениксом много чего не так. Вечно наряжается в нелепую алую хламиду. Фараоном, что ли, себя возомнил или папой римским? А все то египетское барахло, которое валяется у него в офисе, — будто гребаный страхолюдный музей. А тот случай на станции Хеннепин, когда собаки шарахнулись с воем, будто мистер Феникс их огрел своей жуткой палкой, а ведь он стоял к псам спиной футах в двадцати, не меньше. А его ароматизированные сигареты, у которых кончик светится адовым огнем, да и запашок такой, будто их и правда скрутили в аду. А голос как из колодца, громовой голос — у библейских стариков-пророков, верно, был такой, у тех, что проклинали и грозили Страшным судом. Голос непроглядно-черный и мудрый. Умудренный в делах минувших.

Но сначала нужно было туда доехать. Обогнать тикающие часы, которые тянули его в неведомое. Нужно было выбраться из этого дождя.

Дальний свет включен, фары высвечивают змеящуюся дорогу. Дождь путает время и пространство. Дождь. Здесь и сейчас. Здесь и тогда. Как бич Господень.

Знак — тот самый знак. Знак утверждал: уже скоро. Слева. Почти на месте. Долгие часы, и вот он уже почти свободен. Свободен и сможет уехать в Мексику. С заработанными деньгами. За такие деньги будет ему и яичница с тостами, и курево, и милая мексиканская деваха. Каждый день валяться на пляже, и никакого дождя. Ни одной гребаной капли! И никогда больше не придется иметь дел с мистером Фениксом. Не придется смотреть на эту каменную улыбку, от которой кровь в жилах стынет. Не придется слушать вопли чертовых котов. Он купит двух собак и ни одного кота не подпустит к своему мексиканскому домику на пляже. Знак утверждал: уже скоро.

Пятьдесят тысяч долларов. Уже скоро. День-деньской в одиночестве и с банкой холодного пива, навеселе, захочется вздремнуть — вздремнет, разве только вздумается деваху позвать. Все, что только пожелает, — уже скоро.

Часы напролет в темноте. Ни неба, ни линии горизонта. И теперь… Мокро, бесконечно, снова и снова. Безбрежно. Минута за минутой. Ни облаков. Минута, еще одна. Ни луны. Час за часом. Дождь.

Левиафан.

Выбрался. В тягостно-жаркое лето. Кактус. Песок. Луна, низкая и будто полная сил, довольно улыбается. Проповедь преподобного Джеймса Теодора Эллисона тут же прервалась, смолкла. Юкки, согбенные старые уродины, кривые и будто мертвые. Посередине дороги желтая полоса, совершенно сухая, не тронутая безжалостным дождем. И все на этой полночной картине абсолютно сухое.

Слева в отдалении холм. К нему ведет нечто наподобие дороги. На тормоза. Налево возле большого камня, так ему и говорили. Песок приглушает звук колес. Медленно, чтобы не поднять пыль. Опоздал на три минуты, и встречаться с мистером Фениксом не хочется.

«Понтиак» останавливается перед тремя большими камнями-стражами, белыми, будто кость. У них нет ни глаз, ни рук. Но камни все равно кажутся ему опасными. И будто пульсируют. Им здесь не место. Он касается материнского распятия под рубашкой, а потом ступает между стражами.

Выходит из отбрасываемой ими густой черной тени на белый песок. «Песок из костей намололи, — думает он. — Из моря костей».

Еще два шага, призрачных шага. Такое чувство, будто он поднимается на высокий холм к огромному темному дому, а в руках несет что-то омерзительное и никому не нужное. Он ощущает себя маленьким и незначительным. Останавливается. Не помнит, нужно ли доставать из кузова Груз. Забыл указания. Может, была бумажка с планом и она пропала? Он хочет вернуться. Но не знает куда.

Вспыхивает спичка, и обитель ночи рассекает горящий шрам. Мистер Феникс, без своей шляпы с темными полями, лицо сияет чернотой от края и до края. Мистер Феникс, вырезанный прямо из яркого лунного света. Улыбается. Этой своей окаянной честной и молчаливой улыбкой, от которой желудок сводит, которая может ударить, как пуля в грудь. Мистер Феникс сидит за столом в полотняном шатре. Из магнитофона, стоящего у его ног, доносятся звуки саксофонов (двух саксофонов?), льется слепая космическая, созерцательная музыка, утраченная музыка неведомого пикирующего хищника^{53}, очнувшегося ото сна, голодного, начавшего охоту. Саксофоны визжат и воют, будто треклятым котам с их черными душами подпалили хвосты. И сами коты теснят друг друга, лезут облизать мистеру Фениксу руки. А мистер Феникс напевает: «Небесные Создания пляшут в солнечных лучах во Внешней Пустоте… Они обитают в Иных Плоскостях». Пустой голос, как из глубокого колодца, — тонкие каменные губы едва шевелятся — воскрешает давно минувшее вчера.

«Выходит, я не наркотики вез. И не краденое старье». Тут поклоняются дьяволу? Он оборачивается к «понтиаку». Смотрит на кузов. На кузов, в который так и не заглянул.

— Здравствуй, Джонни.

— Простите, я опоздал, но этот дождь…

— Дождь?

— Закончился тут неподалеку. Дичь какая-то. Будто заслон проехал, через который дождю не прорваться.

— Нечасто промышляет дождь в Огненных Покоях.

Мистер Феникс снял черные очки, от его руки поднимались тоненькие витые струйки дыма.

Красные глаза. Немигающие. Уставились на него, вонзились, и было в них одно только презрение.

«Вот дерьмо, это… нечестиво!» Он открывает рот, но все слова мигом гаснут, а внутрь врывается обжигающий воздух.

Темный человек даже не шелохнулся. Как проклятые тени, неотделимые от забытых тайн, коты сидят по краям стола.

«Небесные Создания пляшут в солнечных лучах во Внешней Пустоте… Они обитают в Иных Плоскостях». Пустой голос, как из глубокого колодца. Тонкие каменные губы едва шевелятся.

«Как мистер Феникс это делает?» Для верности он тянется рукой к левому бедру, но там пусто. Пистолет-то есть, но остался на сиденье в машине. Он так торопился, что забыл его. Торопился покончить со всем, поскорее выбраться отсюда, получить свои деньги.

Лунный свет льется через разрывы в облаках. В воздухе пахнет пожирающей свет чернотой. А черный человек даже не шелохнулся. И музыка все громче, бурлит, терзает.

И ему, глупому и испуганному, остается только смотреть. На яркие красные глаза. Он хочет, чтобы настал конец всему этому. Хочет получить деньги — свои деньги! Хочет уехать в Мексику. Хочет, чтобы все закончилось здесь и сейчас. Но ему только и остается смотреть.

Черный человек допел свою песню. Красные глаза подернулись холодом. Улыбка ширится.

— Вот мы и тут. Тьма и свет в тенях на холме. Тьма и свет, кто-то дает, кто-то берет.

«Черт, Груз. Он ведь все еще в кузове».

— Точно. Простите. Я принесу Груз.

Взвивается низкий смех.

— Не нужно. С этим я сам разберусь.

— Но он у меня. В кузове. Как ваш человек и сказал. Я его не трогал. Даже не взглянул ни разу… Можно забрать свои деньги? И уехать?

— Деньги? Ах да, деньги. Успокойся, мальчик мой. Деньги тебе не понадобятся, да и никогда не были нужны. Только не там, куда ты отправишься.

Эта каменная улыбка.

Наживка. Его обманули.

«Отправлюсь? Да я за гребаным пистолетом сейчас отправлюсь. И он отдаст мои деньги… Две пули в лоб ему всажу, чтоб не выеживался. И котов проклятых перестреляю».

— Джонни, я вижу по твоему лицу: ты хочешь причинить мне вред и уйти. Этому не бывать. Все двери открываются по моей воле. У меня есть еще несколько минут в запасе, так позволь позабавить тебя рассказом о тебе и проделанном тобою пути. Твоя любезная матушка была пьянчужкой и шлюхой — нет, денег за распутство не брала, но за пару стаканов дешевого пойла охотно раздвигала ноги. А мне кое-что было нужно — сосуд, чтобы поместить туда каплю своей сущности, дабы свершилось деяние под одной звездой, отмеченное в древние времена. Я напел ей в ушко, купил джина, и она… как бы это сказать? Трахалась, как крольчиха. Взобралась на меня верхом и оторвалась по полной, как червячок в спелом яблоке. Когда я уходил, она спала, истекая моим семенем.

Его обжигает черный смех.

— Ее я больше никогда не видел, но присматривал за тобой. В ту ночь, когда ты родился, луна была огненно-красной. Мать не рассказывала тебе о Зареве? Мои звери были там — наблюдали, прокрались в твой первый сон. Поставили на тебе метку, а потом доложили мне. По мере того как убелялись годы, отгрызаемые зубами времени, я периодически отправлял кого-нибудь из слуг приглядеть за тобой. Вспомни адвоката, который вдруг появился из ниоткуда и избавил тебя от проблем с законом, когда умерла та девица. Этого слугу я использую от случая к случаю. А Питт… Даже червя страшит запах того, что он предает земле. Ты никогда не задумывался, почему это хладнокровное чудовище опекало тебя в тюрьме? Моя работа. А помнишь тот вечер, когда твой отец упал с лестницы и умер, жертва мрачной попойки?