Норман Льюис – Вулканы над нами (страница 9)

Недоедание, во-первых, и совращение молодых индианок белыми, во-вторых, — вот главные причины, сгубившие гвадалупских индейцев. Факторы эти действуют медленно, но неумолимо, и — посмотрите, индейцев нет. Прошло всего пять лет, и как самостоятельная расовая группа они исчезли. Я не знал, что ускорило катастрофу, но я видел, что Гвадалупа кишит нарядными ладино, которые одеты, как белые, живут, как белые, и могли бы, собственно, и во всех других отношениях сойти за белых, если бы не цвет их кожи, который лучше приспособлен к гватемальскому климату.

Исчезновение индейцев (не считая упрямой кучки богомольцев на паперти), быть может, пошло на пользу городу, если исходить из интересов белых людей. Ладино жизнерадостен и общителен. Ему нравится все новое, он склонен к подражанию, он хочет произвести на вас хорошее впечатление. Индейцу на все это наплевать.

Когда я вошел в ратушу, рабочие вешали в холле фотографический портрет президента.

Я видел его впервые; изображение получилось расплывшимся, как будто наспех увеличили старую карточку для паспорта. Фотограф подчеркнул в лице президента обманчиво слабое, словно извиняющееся выражение. Внизу стояла надпись: «Свобода — Справедливость — Бальбоа». Раньше на этом месте висел портрет Вернера, и стена сохранила здесь свой прежний цвет. Портрет Вернера был больше по размерам; вокруг нового портрета образовался широкий темно-зеленый бордюр, резко выделявшийся на выцветшей до невозможности стене холла.

Кроме людей, вешавших портрет, никого в ратуше не было. Я шагал по коридорам, заглядывая в пустые комнаты. Я хотел найти мэра, интенденте, как его обычно здесь называют.

Наконец я увидел человека, сидевшего за письменным столом, заваленным измятыми бумагами. Одна нога у него была босая. Он держал башмак в руке и рукояткой тяжелого резинового штемпеля забивал вылезший гвоздь. Я остановился на пороге; сидевший продолжал работать штемпелем. На нем был черный «респектабельный» суконный костюм, какой носят ладино, служащие в муниципальных учреждениях, но, к моему изумлению, это был индеец.

Электрическая лампочка у него над головой лила слабый свет, то вспыхивая, то угасая, ритмично, как удары пульса; по мгновенно блеснувшему его взгляду я понял, что он осведомлен о моем прибытии. Он опустил башмак на пол, попробовал было надеть, потом снова взялся за штемпель.

— Мне нужен интенденте, — сказал я громко. — Он еще не ушел?

Меня с детства приучили разговаривать с индейцами начальственным тоном, и мне это легко давалось.

Сидевший опустил башмак и еще раз попытался надеть его.

— Я — интенденте, — сказал он, не подымая головы. — А вы кто такой?

Мне еще ни разу не приходилось слышать, чтобы индеец — пусть он даже занимает какую-то должность — так разговаривал с белым.

По здешним понятиям, бесцеремонность была невиданной. Я сообщил, что я новый воинский начальник их города, но эта новость произвела на моего собеседника очень малое впечатление.

— Меня зовут Мигель, — сказал он, даже не добавив привычной формулы: «к вашим услугам», что сделал бы каждый ладино и почти каждый индеец.

Он взял у меня конверт с приказом о моем назначении, сунул его в груду бумаг на столе и снова потянулся к башмаку.

— Не угодно ли вам уделить мне некоторое внимание, — сказал я самым суровым тоном.

Смахнув бумаги с единственного стула для посетителей, я сел.

Интенденте решительно схватил башмак и стал нащупывать пальцами гвоздь. Взгляд его не подымался выше моего пояса. У него была огромная голова и лицо бронзового идола с отполированными скулами и маловыразительными глазами. За его креслом на стене висел агитационный плакат, на котором был изображен труп обнаженного мужчины с чудовищно распухшей мошонкой; так бывает, когда человека подвешивают за половые органы. Надпись под изображением гласила: «Жертва атеистического режима». Сколько я помню, точно такие же плакаты висели и тогда, когда к власти пришел Вернер; мертвец был вечной безыменной жертвой центральноамериканских политических нравов.

— Я хотел бы услышать лично от вас, что здесь происходит, — сказал я.

Интенденте бросил башмак на пол и быстрыми, ловкими движениями стал разрывать гору бумаг.

— Я составил доклад. Можете взять экземпляр, если хотите.

Он протянул мне небольшой свиток, перевязанный черной тесьмой.

— Благодарю вас, — сказал я. — Вы очень любезны. Но я пришел к вам выслушать частный доклад, не официальный. Расскажите мне все с самого начала.

— С начала? У меня плохая память. Что было сорок лет назад, уже не помню.

Быстрый взгляд, который он бросил на меня, выражал упорство.

— Давайте начнем с того, что случилось после освобождения. Минуло всего два месяцам. Пока что с нас этого хватит.

— После освобождения? Что ж, это нетрудно. Вскоре после освобождения пришел приказ, чтобы индейцы вернули землю.

— Землю, которую они захватили самовольно?

— Нет, ту землю, которую им дали, когда вышел закон, что пятая часть земли, принадлежащей Компании, переходит к индейцам.

— Какой Компании? «Юниверсал Коффи Компани»?

— Ну да, «Юниверсал Коффи Компани».

— Погодите, — сказал я. — Ведь есть же специальный президентский декрет, по которому земля, переданная индейцам, остается в их владении.

— Есть ли, нет ли — землю отобрали.

Пришла компанейская позиция и согнала индейцев с земли.

— И что же, были волнения, индейцы сопротивлялись?

— Чего ж тут сопротивляться? Сперва индейцам дали землю, потом отобрали назад. Индейцы ничего на этом не потеряли. Чего же сопротивляться?

— И полицейские сожгли урожай?

— Часть урожая. Бобы не горят. Они сожгли маис, а потом прогнали быков через бобовые поля, чтобы погубить бобы.

— И тогда начались волнения?

— Нет. Тогда волнений не было. Когда компанейская полиция сожгла индейские хижины и погубила урожай, индейцы решили уйти в горы, но полиция загнала их в специально выстроенные казармы.

— Это еще зачем?

— Чтобы они работали на Компанию. Я написал в докладе, что некоторые молодые индейцы не подчинились полиции и не пошли в казармы. Они убежали и скрылись в горах.

Это сообщение, как я понял, было концом рассказа. Мне сразу стало легче. Наверное, никому не пришло в голову внимательно прочитать его доклад, так же как никто не подумал показать его мне.

— Из-за чего же они подняли весь этот шум? — спросил я.

В конце концов, почему я должен беспокоиться о том, что «Юниверсал Компани» потеряла нескольких рабов? Убежали — и отлично, желаю им успеха. Пусть «Юниверсал Компани» не ждет от меня сочувствия. Если бы Вернер не разорил мелких плантаторов, это сделала бы «Юниверсал Компани». Да ну ее ко всем чертям! Пусть сама заботится о себе.

Интенденте опять занялся своим башмаком. Казалось, он наполовину забыл о моем присутствии. Я вздрогнул, когда он снова заговорил, на этот раз так, словно разговаривал сам с собой.

— Молодые люди, которые сбежали, пришли ночью в город и взломали дверь городского арсенала. Не хватает тринадцати винтовок.

Сердце у меня упало, но я не намерен был так легко отказаться от мысли, что волнения, которые здесь зреют, еще можно уладить мирным путем.

— Винтовки могли понадобиться им для охоты.

— Да, для охоты на людей, когда наступит час, — сказал интенденте. — Теперь они — бандиты. Немного погодя их поймают, а когда поймают, то расстреляют.

— Почему же? Их посадят на два-три месяца в тюрьму.

— Тюрьмы и так полны. Проще расстрелять.

— Сперва их будут судить.

— Может, будут. А может, и не будут. Не все ли равно?

Мне показалось, что интенденте действительно было все равно. В глубине души он, наверное, гордился своим народом, но судьба отдельного человека не имела в его глазах большого значения. Эти полуязычники не проводят резкой грани между жизнью и смертью, как это делаем мы. Жизнь для них не так уж сладка, и, хотя они не спешат умирать, смерть не таит для них ужаса, как для большинства так называемых христиан. Жизнь недорого стоит у индейцев. Думаю, что судьба тринадцати беглецов волновала интенденте меньше, чем меня.

На площади зажглись фонари, было время послеобеденного променада, там сейчас собрался весь город. Голоса толпы, смех и отдаленная музыка радиол-автоматов сливались в сплошной невыносимый шум. Время от времени площадь объезжал полицейский мотоцикл; свет его передней фары то падал на потолок, то снова пропадал.

— Кто станет расстреливать их без суда? — крикнул я, стараясь перекричать стук мотоцикла.

Интенденте ничего не ответил. Мой вопрос, казалось, позабавил его.

— Уж не меня ли вы имеете в виду?

— Как поступать — ваше дело. Я со своей стороны, как городской голова, в вашем распоряжении.

— Вот и отлично, — сказал я, почувствовав прилив надежды. — Я рассчитываю на вас.

Вы должны связаться с этими тринадцатью и сказать им, что, если они не совершат никакого правонарушения и немедленно сдадут винтовки, я, от имени президента, обещаю им помилование.

— А Компания?

— При чем тут Компания?

— Компания ничего не прощает, а президент далеко, в Гватемала-Сити.