Норман Льюис – Вулканы над нами (страница 28)
Решившись принять прощение президента, которое я им обещал, чиламы назначили свой выход из джунглей в точности на день, вычисленный этим человеком, и лишь на несколько часов опоздали на свидание со смертью, которое он им уготовил. Они пустились в путь в полдень, через шесть часов после того, как виджилянты залегли в засаде, примерно в миле от деревни, посредине тропы, ведшей от деревни к шоссе, где я оставлял свой джип. Здесь ручей и вместе с ним тропа, следовавшая по его течению, сбегали в тесную лощину; оползни, вызванные недавно прошедшими ливнями, дочиста оголили покрытые густой растительностью склоны; ни на спуске в лощину, ни на подъеме человеку не за чем было укрыться от пули. К восходу солнца виджилянты удобно расположились за камнями и деревьями выше линии оползней. Правда, за шесть часов ожидания дисциплина у них порядком расшаталась, но чиламы, начавшие спускаться по тропе по двое и по трое своей характерной рысцой, вообще не подозревали, что их ожидает. Великий безвестный организатор, личность которого становилась для меня все более очевидной, составил классически ясный план действий. Чиламов решено было пропустить через самую узкую часть лощины, а потом, отрезав их от тыла, начать бойню. Как только последний чилам минует горловину, виджилянты должны были открыть огонь из пулемета «браунинг». По плану на всю операцию было отведено несколько минут.
Как я выяснил позднее, чиламы, неожиданно для своих противников, оказались не такой простой мишенью. Вместо того чтобы двинуться сразу тесной толпой, они шли по двое и по трое, отделенные широкими интервалами. У виджилянтов, давно сидевших с наведенным прицелом, поднялись споры, куда стрелять — в голову, в середину или в хвост растянувшейся колонны индейцев; вдобавок пулеметчик оказался плохо обученным, фактически не умел обращаться с пулеметом. Должен сказать по личному опыту, что ничего нет проще, как промахнуться из современного пулемета по легко поражаемой цели; помню, что я не сумел за тридцать ярдов подстрелить газель в Западной Пустыне из пулемету «шпандау», который мы сняли со сбитого немецкого самолета. Так или иначе, пулеметчик дал неуверенную очередь из своего «браунинга», после чего ленту заело; чиламы же рассыпались и попрятались за большими валунами, лежавшими по течению ручья.
Виджилянты попытались растянуть фланги, чтобы взять индейцев в кольцо, однако тут же потеряли связь друг с другом и стали стрелять по своим.
К тому времени, как мы прибыли, минуло уже четыре часа с начала боя, но, как выражаются в военных донесениях, обстановка оставалась неясной. Я ехал впереди патруля вместе с сержантом; от непривычки к верховой езде у меня ломило все тело. Послышались выстрелы, пули засвистели среди деревьев; откуда шла стрельба, сказать было трудно. Мы спешились и укрылись за скалами. Тут нам попался виджилянт, которому пуля раздробила ключицу; он отвоевался и уходил в тыл. Из его рассказа можно было заключить, что виджилянты обезумели от страха и открывают огонь при малейшем шорохе. Он рассказал нам также, что индейцев не берет пуля, и добавил, что виджилянты, прослышав об этом, сильно приуныли.
Эти городские ладино не были религиозными людьми — разве что носили на шее образки святых, — но всякое суеверие влекло их, как сороку яркий лоскут. Думаю, что после известия о заколдованных рубашках ни один из них не мог уже верно прицелиться.
Ладино сообщил, что отрядом командовал некто Моралес, недавно отбывший пять лет заключения за бандитизм. Моралесу не повезло; из его маузера вырвался затвор и начисто снес ему. лицо. Наш виджилянт вместе с еще одним, который удрал в другую сторону, потащили было Моралеса в тыл, но попали под огонь своих. Когда стрельба прекратилась, мы двинулись дальше, ведя коней в поводу, и скоро наткнулись на Моралеса. Он был мертв, всю голову его облепили бабочки, так что невозможно было разглядеть, что случилось с его лицом.
Бабочки сидели плотным слоем в несколько рядов, как роящиеся пчелы, крылышки их были сложены и едва шевелились. Напитанная кровью земля под головой Моралеса тоже была усеяна бабочками, и казалось, что он прилег отдохнуть на разноцветную подушку.
Едва мы успели оттащить труп Моралеса в сторону от тропы в высокую траву, как стрельба возобновилась. С большим трудом я заставил своих людей укрыться. Все они были уверены, что храбрый человек неуязвим для пули.
Стоило мне дать им волю, и они поднялись бы во весь рост и в глубоком спокойствии, не спеша направились бы навстречу пулям. Трудность была в том, чтобы, требуя от них осторожности, скрыть в то же время, что я сам отношусь к пулям иначе, чем они. Непрекращающаяся стрельба отдавалась эхом по всему ущелью.
Джунгли вокруг кишели зверьем. Место было замечательное и годилось для всего, кроме кровавого боя. Я слышал, как испуганные животные — наверное, это были кабаны — пробегали неподалеку от нас, ломая кустарники, а потом, не добежав нескольких ярдов и учуяв запах человека, поворачивали назад. Красивые белокрылые хищники, похожие на тех, что я видел на Тамансуне, парили над нами, но стрельба пугала их, и они не решались опуститься на приглянувшуюся им добычу. Как ни странно, пугали меня не эти хищные птицы, а летавшие вокруг бабочки. Они не оставляли нас, следуя за каждым, как свита. Я припомнил рассказы о том, какими неправдоподобно тонкими инстинктами наделены насекомые.
Я лежал за валуном величиной с небольшой дом и старался подавить в себе страх. Наверно, этот валун пролежал здесь добрую тысячу лет.
На его верхушке вздымались настоящие джунгли, а бока поросли густым мхом и папоротником. Тропа огибала валун, а потом выходила на открытое место, образуя подобие железнодорожной выемки: тропа и ручей шли рядом по дну выемки, а с двух сторон круто поднимались захваченные оползнями склоны. Земля была оголена на добрых сто футов — сплошь рыжая глина да несколько вывороченных с корнем деревьев. А в нескольких футах выше границы оползней крутизна склона сглаживалась и зелень свисала вниз, как тяжелый плед, брошенный на оттоманку. Пораздумав над топографией местности, я решил, что, пожалуй, самое разумное — оставаться на месте до наступления темноты. Тогда стрельба прекратится сама собой, и все участники, так сказать, разойдутся по домам. До захода солнца оставалось еще два часа.
Размышляя так, я немного успокоился и даже стал чуть-чуть надеяться на благополучный исход нашего предприятия. Всякий раз, как я думал о чиламах, я чувствовал, что если смогу спасти их от грозной судьбы, то впервые в жизни сделаю что-то стоящее.
В свете происходившего все, чем я жил до того, казалось пустым и банальным. Близкая опасность приободрила меня, как ледяной душ, и, когда сержант Кальмо, вернувшийся с рекогносцировки, позвал меня, легонько свистнув, я поднялся и вышел к нему из-за прикрытия. Мы стояли на открытом месте, долина расстилалась перед нами как на ладони, страх мой исчез.
— Взгляните-ка туда, — сказал Кальмо.
Я поглядел в ту сторону, куда он указывал пальцем, но ничего не увидел. Очертания предметов обострились в предвечернем свете. Теневая завеса, уже брошенная на горы, ползла вниз по дороге по направлению к нам, и глаз не знал, на чем остановиться.
— Я ничего не вижу, — сказал я. И в ту же минуту, гораздо ближе, чем я искал, что-то белое мелькнуло среди камней, громоздившихся по течению ручья. Потом опять что-то белое метнулось в другом направлений. На секунду-другую поднялись две человеческие фигуры в белых рубахах и снова спрятались за валунами.
— Чиламы, — сказал Кальмо. — По-моему, они собираются все в одном месте, вон за тем большим валуном, что похож на яйцо.
Я подумал, что это дурная новость. Пока индейцы прячутся по двое и по трое, они в какой-то мере в безопасности, потому что раздельно не сумеют принять никакого решения. Но стоит им сойтись вместе, начнет действовать закон общности, и тогда любому решению, каково бы оно ни было, каждый индеец подчинится беспрекословно.
— Лишь бы они не вздумали выйти из укрытия, — сказал я.
— Думаю, что выйдут. Как только соберутся вместе.
— До следующего укрытия двести ярдов.
Сколько их доберется живыми?
— Если пулемет, о котором говорил
— Значит, нам нужно действовать первыми.
— Ваша правда, капитан. Действовать нужно немедленно.
— Что ты думаешь делать?
— Что ж, капитан, нужно пойти и увести их.
— Туда не доберешься. Нас перебьют, как зайцев.
Кальмо поглядел на меня загадочно.
— Вы правы, капитан. С вашего разрешения, я пойду к ним один.
— А потом?
— Я продержу их на месте до темноты, а потом приведу сюда.
Храбрость может стать пагубной страстью.
Мне часто казалось, что очень храбрые люди постоянно ищут повода, чтобы испытать себя, и приносят жертвы опасному самолюбию. Поэтому я отнесся к предложению Кальмо с подозрением. Но что другое мог я предложить?
Голосом, который я не признал бы своим, я сказал:
— Мы пойдем вдвоем.
— Не думаю, что это будет правильно, капитан.
— Почему ты не думаешь, что это будет правильно?
— Не знаю, как объяснить. Нужно показать этим кабронес, что такое выдержка.
Мне будет легче, если я буду один.