Норман Льюис – Бегство от мрачного экватора. Голоса старого моря (страница 57)

Жителям Собачьей деревни покоя не давали пробковые дубы. Недавно, пытаясь во что бы то ни стало удержать заразу, как бы она там ни называлась, прибирающую лес подчистую, они устроили крестный ход, молясь о заступничестве и об изгнании злого духа; мессу служил тамошний священник, ему помогали священники из трех других приходов; все было сделано, как полагается, — подняли все имеющиеся в распоряжении хоругви. Во главе крестного хода шел священник, помахивая кадилом, за ним тянулись поющие богомольцы. Здесь, как и во многих других местах Испании, нести хоругвь во время крестного хода считалось дурной приметой — это могло привести к расстройству помолвки, а женатые рисковали оказаться рогоносцами. В таких случаях привлекались люди пожилые, которым эти напасти были не страшны, и два старика — у одного было больное сердце — тащили хоругви в гору, согнувшись под их тяжестью.

Это событие вызвало град насмешек фарольских безбожников, а Знахарь, казалось, был потрясен, когда узнал об этом. Сначала он сделал вид, что потерял к делу всякий интерес, заявил деревенским, что вмешиваться не желает, и посоветовал подождать и подивиться на чудо, сотворенное церковью. В конце концов его уломали, и он согласился сделать все, что в его силах. Передвигался он с трудом — давали себя знать старые увечья, и поэтому на опушку пробкового леса, к месту, называемому «гробницей святой Агаты», его несли на стуле. Он намекнул, чтобы на спасение деревьев особенно не рассчитывали, но твердо обещал сказать, какая судьба уготована деревенским.

У гробницы святой Агаты жители Собачьей деревни каждый год третьего мая справляли свой унылый праздник. Небольшая гробница находилась на поляне; это были каменные развалины, огороженные от коз проволокой. Праздник проходил так: сюда поднимались деревенские, двенадцать раз обходили вокруг поляны — мужчины в одну сторону, женщины в другую, затем все съедали принесенные с собой бутерброды и возвращались домой.

Процессия еще не дошла до гробницы, когда стали попадаться первые деревья, и Знахарь велел опустить его. Прихрамывая, он обошел дерево, понюхал ствол, отломил ветку, осмотрел ее, растер в пальцах преждевременно увядший лист. Знахарь был молчалив и сосредоточен, и все решили, что он обдумывает, как вести себя дальше. Всю дорогу до гробницы деревенские надеялись, что он устроит им какое-нибудь представление: всем хотелось посмотреть, как он войдет в раж и с пеной у рта начнет пророчествовать, предвещая благоприятный исход, — это прибавило бы им уверенности. С собой у них была бутылка хереса — Знахарь, на худой конец, мог бы окропить вином землю — вроде как совершить возлияние, — все лучше, чем ничего.

Деревенские стояли толпой, ломая в волнении пальцы, а Знахарь всего лишь просунул голову в дупло, после чего сказал «Дух ушел. Пойдемте домой». На этом все кончилось.

Деревенские были слишком подавлены и не стали возражать, когда Знахарь сказал им, что грядет лихолетье, и без помощи им не обойтись, а ждать ее можно лишь от фарольских, так что, пока не поздно, лучше с ними помириться. Для этого жители Собачьей деревни должны опять разрешить рыбакам ходить напрямик через свои земли, а жители Кошачьей деревни в ответ пригласят их на свой праздник, который в Фароле справляется каждый год в сентябре. Этот праздник тоже был не из веселых. Он включал откровенно бессмысленный обряд: хозяева и гости, взявшись за руки, три-четыре раза медленно проходили по деревенской улице; за этой прогулкой неизменно наступал черед черствых бутербродов.

С мелочами было покончено, и Знахарю ничто не мешало направить все свое дарование на дело более важное: шел тунец, нужно было готовиться к большой путине, от которой так зависело сомнительное благополучие и скудный достаток Фароля.

Судя по всему, лов должен был начаться на несколько дней позже, чем рассчитывали. Знахарь следил за ветром, измерял температуру течений, для чего его на лодке возили в море; он составил астрологическую таблицу, раскинул карты и наконец объявил, что до прихода косяков остается еще неделя.

Задержка вызвала некоторую тревогу. Кончался август, а тунцу полагалось появиться в самом начале месяца. Вот уже пять лет подряд Фароль испытывал страшные лишения: пропала сардина, косяки которой заходили сюда весной; добра уж никто не ждал — все решили, что ее здесь больше не увидят. Недавно в деревню забегала лисица, а это считается самой зловещей приметой; похоже было, что судьба отвернулась от рыбаков; все вспомнили, что в прошлый раз, когда зашла сардина, этим не удалось воспользоваться. Случилось так, что сардина появилась на страстную пятницу — день, когда правительственным декретом запрещалась любая работа. В тот день, как рассказывал Себастьян, можно было идти на берег и прямо ведрами черпать рыбу. К субботе же косяки поредели и стали уходить; скудный улов свезли морем в Паламос, и рыбу, чтоб не протухла, продали за четверть цены.

Затем настали голодные годы, и жизнь в Фароле, несмотря на веселье и праздники, превратилась в хорошо продуманную борьбу за существование. Даже когда в море появлялась рыба, никого это не радовало: снасть пришла в негодность — одни узлы. За время войны, когда пропали все материалы, лодки обветшали и прохудились донельзя, сети прорвались, и почти каждую лодку в самый разгар сезона по нескольку недель приходилось заново смолить и конопатить.

Рыбаки ловили рыбу, как в средние века: движки на больших баркасах сожрали сами себя — за восемь лет сносились все клапаны, поршни, коленвалы, задыхающийся и судорожно сотрясающийся мотор оставался лишь на одной лодке.

Все думали об одном, хотя вслух об этом не говорили: что же будет со всеми нами, если тунец не придет?

Денег не оставалось, последние шесть месяцев рыбаки жили в долг. Лавочники, алькальд, в чьем ведении находилось вино, торговцы крючками, лесой, наклей, варом, карбидом для ацетиленовых ламп, бензином и машинным маслом сами были по уши в долгах у своих поставщиков. Если рыбаки окажутся несостоятельными, всех их ждет банкротство. Деревне грозит смерть.

Фароль ждал, а Знахарь строил графики движения светил, разрисовывал свои таблицы сечениями кубов, параболами, загадочными лучами; рыбаки сновали, взад-вперед, заканчивая последние приготовления. Я же запасся терпением и ожидал, когда стану полноправным членом рыбацкой общины. Я всегда был готов оказать мелкие, незначительные услуги: помочь вытащить на берег лодку или вычерпать воду. Помощь моя расценивалась как нечто само собой разумеющееся — благодарить в Фароле было не принято, но зато теперь в кабачке меня изредка приглашали присоединиться к выпивающей компании. По-испански я говорил довольно сносно, а мой сосед Хуан помог мне с каталанским, составив словарик рыбацких терминов и перечислив около шестидесяти названий рыб. Дело это было нелегкое; по-испански почти все рыбы назывались не так, как на местном диалекте каталанского, а он, в свою очередь, отличался от каталанского, на котором говорили к городе.

Хуан ловил на переметы, и я, когда б меня ни попросили помогал, ему, хотя во всех случаях это стоило мне бессонной. ночи «Восемь тысяч изречений и назидательных историй» — евангелие этих глухих деревень, в котором можно было отыскать совет, как разрешить любое житейское затруднение — от нимфомании до копытницы у овец, — трижды но разным поводам весьма неблагожелательно отзывались о ловле на крючок в отличие от ловли сетями… «Кто ловит на крючок, съедает больше, чем поймает», — и до сих нор почти все рыбаки Средиземноморья разделяют это мнение. Но ловля сетями, как правило, требует совместных усилий, тогда как ловля на крючок более подходит натурам замкнутым и задумчивым, вроде Хуана.

На лодке у него было шестнадцать переметов — все тщательнейшим образом смотаны и уложены в корзиночки; на каждом перемете от тридцати девяти до сорока семи крючков, всего около тысячи. Приготовлениям к лову, казалось, не будет конца. Лучшей наживкой считалась живая сардина, но в те дни о ней нечего было и мечтать, и потому вместо нее использовался рак-отшельник, но чтобы наловить достаточно раков — а встречались они лишь в миле от берега, — необходимо было предпринять специальную экспедицию. Раков-отшельников ловили за день до рыбалки специальными рачевнями (нечто вроде горшочков), с двух до четырех ночи наживляли крючки, затем выходили в море и расставляли шестнадцать переметов, через три-четыре часа их выбирали. На нашей первой совместной рыбалке Хуан поймал сорок две рыбины, которых продал за шестьдесят песет. Я не взял с пего денег и знал, что он за это мне благодарен — впрочем, я неточно выразился. Он был рад, что взял меня с собой — я больше помалкивал, а он сказал, что рыбаки — народ трепливый, да все норовят стихами, а его — это раздражает. Он вкратце рассказал мне о пробковых деревьях и сказал, что они с Франсеской потеряли всякую надежду на доход с Сорта и скоро станут не богаче остальных.

После этого Хуан представил меня одному из старших, по имени Симон; его выбрали капитаном баркаса на время лова тунца. Мальчиком Симон пережил ужасную катастрофу. 11 января 1922 года внезапно разразилась буря, и, хотя небо продолжало оставаться чистым и ясным, по всему побережью утонули сотни рыбаков. Из двенадцати фарольцев, застигнутых штормом, в живых осталось лишь трое, и одним из них был Симон. Его унесло далеко, чуть ли не в Италию, и там его в полубессознательном состоянии подобрал итальянский пароход, следующий в Южную Америку, откуда через два месяца он вернулся домой, словно выходец с того света. С тех пор считалось, что Симон наделен даром, который арабы называют «барака», — способностью приносить удачу тем, с кем имеет дело.