Норман Льюис – Бегство от мрачного экватора. Голоса старого моря (страница 34)

— Я не смогу завтра поехать в Сосиего, — сказала она.

— А, — сказал он.

— Возникли неожиданные обстоятельства.

— Неожиданные обстоятельства? — повторил Хоуэл. — Не понимаю.

Неясное предчувствие охватило его, он начал догадываться, что последует дальше.

— Мне надо съездить в Лос-Ремедиос. По неотложному делу.

— Ну да, — сказал он. — Опять Кандидо.

— Он бежал из тюрьмы. Мне только что позвонили.

Им удалось организовать побег.

— Кто звонил?

— Друг.

— Но почему они звонят тебе? Какое это к тебе имеет отношение? Если ему удалось бежать, то слава богу, но ты-то тут при чем?

— Он скрывается, ему угрожает опасность, — сказала Лиз. — Должно быть, они считают, что я могу помочь.

— Но ты не можешь им помочь, — сказал Хоуэл, подавив вспышку раздражения. — Ты же ничего не можешь сделать. Ничего, ну абсолютно ничего.

— Пусть не могу, но все равно я обязана попытаться.

— Где ты должна встретиться с этими людьми?

— Не знаю. Я не знаю их имен. Не надо так волноваться.

— Это же чистое безумие! Совершенная бессмыслица! Как ты свяжешься с ними? Какие распоряжения тебе дали?

— Это не распоряжения, — возразила она. — Они ничего не требовали. Они просто попросили меня зайти на переговорный пункт и дождаться там звонка. Весь разговор занял не более десяти секунд, я согласилась, и даже если бы теперь я пожалела об этом, то все равно должна была бы сдержать слово. Они просили о помощи. Как я могла отказать?

— Скажи мне, — попросил Хоуэл, — это и есть партизаны?

— Не знаю.

— Ты не знаешь, по вполне возможно, что так оно и есть.

— Они просто мальчишки! Встревоженные и напуганные. Каждого, у кого неприятности с полицией, считают партизаном. Они хотят спасти друга. Я тоже хочу его спасти.

— Я пойду с тобой, — сказал Хоуэл.

— Нет, — сказала она. — Я пойду одна. А пока меня не будет, ты можешь сделать для меня важное дело.

Если ты все еще хочешь мне помочь, съезди в Сосиего, забери то, что мне там приготовили, а потом встретимся в Лос-Ремедиосе.

«Должно же это когда-нибудь кончиться, — подумал он. — Это не может тянуться до бесконечности». Ему хотелось отказаться, поставить ей условие. Или… или… но в конце концов он лишь в отчаянии махнул рукой.

Глава 15

Сосиего — это ястребы, кружащие в небе, собаки, бегающие между хижинами из рифленого железа и пальмовых ветвей, голые дети на улице, высокие гладкие наносы латеритного песка. Хоуэл знал кое-что из трагической истории деревни, поддерживавшей либералов и пережившей в 1948 году нападение нанятых консерваторами бандитов, которые отрезали немало грудей, носов и губ и заживо сожгли старосту. С тех пор местных жителей не покидало чувство страха. За незнакомыми людьми следили тайком, точно боялись, что они окажутся авангардом вернувшегося врага. Индейцы, у которых Хоуэл пытался спросить дорогу, тотчас прятались, и он едва отыскал местную лавку — шалаш из пальмовых ветвей, едва отличимый от остальных хижин, открытый с боков; шалаш стоял под сенью лиственных деревьев.

В клубах дыма, валившего из шалаша, появилась фигура хозяина, колумбийца ливанского происхождения по фамилии Садик, который приблизился к Хоуэлу, с отрешенным видом святого перешагивая через детский кал и сновавших туда-сюда цыплят. Здесь же находилась своеобразная выставка продаваемой живности а обезьянка-альбинос, застывшая в позе роденовского «Мыслителя», клетка с живыми бабочками размером с летучую мышь и змеей, свернувшейся в углу, точно кусок кабеля.

Приезд Хоуэла взбудоражил деревню, местные жители с хмурыми лицами стояли поодаль, наблюдая за ним и вполголоса обсуждая его появление.

— Расскажите, как произошла та чудовищная резня, — попросил Хоуэл.

Садик погрузился в воспоминания. Он устроился поудобнее, присев, как индеец, на корточки и свесив руки между колен. Он казался воплощением тропической неторопливости.

— Все в округе принадлежало человеку по имени Лупо. В том числе, разумеется, и крестьянские жены.

Что толку от этих аграрных реформ, если все остается по-прежнему… Да вы сами знаете. Та реформа ничем не отличалась от остальных. Правительство обещало предоставить землевладельцам беспроцентный кредит, если они раздадут крестьянам землю, которую не обрабатывают сами. Полкабальерии[35] на семью.

Садик поднял руку, костяшками которой опирался о землю, и рассеянно, не спеша почесал в паху.

— Лупо получил кредит, но отданную крестьянам землю разделил на полоски шириной в метр, а длиной в три мили. Крестьяне должны были сами их огораживать.

Он вздохнул, сочувствуя крестьянским невзгодам.

Садик бросил окурок пробегавшему мимо олененку размером чуть больше терьера, и олененок тотчас разжевал его и проглотил.

— Лупо предложил крестьянам выкупить у них землю по цене десять песо за полоску, и большинство согласилось. Двоих несговорчивых собственноручно застрелил священник, который исполнял по совместительству обязанности начальника полиции. Потом кто-то убил священника, и Лупо нанял бандитов. Что они устроили!

Повернувшись в сторону занавески, склеенной из кусков местной полицейской газеты, Садик прокудахтал какое-то нечленораздельное распоряжение; молодая неряшливая индеанка с ребенком у груди присела на корточки спиной к ним и стала раздувать угли, тлевшие среди кирпичей на земляном полу.

— А теперь мы будем пить кофе, приготовленный так, как это принято делать у меня на родине, — объявил Садик. — Я и остался здесь, — продолжал он, — отчасти из-за тех событий. Те, кого бандиты не убили, спрятались в пещерах Кебрадаса. Большинство так там и осталось. В деревню они приходят только торговать.

В Кебрадасе нет съедобной растительности, поэтому они занимаются охотой. Поначалу я покупал у них шкуры, затем появился спрос на редких животных и бабочек, которых я переправляю в Боготу. Я свыкся с этой жизнью и радуюсь ей. Видите, я женился на местной девушке. Я и сам почти что превратился в индейца, но люблю, когда ко мне приезжают друзья из города. Это удивительная страна. В моем доме электрическое освещение и холодильник, а ближайший лес полон привидений. Да, да, не смейтесь, там живут женщины с куриными ногами. Там сотни пещер, а что в них, никто не ведает.

Над шалашом чирикнула птица, словно кто-то зажег спичку возле уха.

— Старик — я имею в виду Лупо, — продолжал Садик, — преспокойно умер в своей постели, но остался его сын. Либералов и консерваторов больше нет, есть только Национальный Фронт. Сын Лупо стал председателем местного отделения Национального Фронта.

В прошлом году люди, работавшие на его ферме, собрались все вместе и пошли просить, чтобы он хоть что-нибудь прибавил к тем двенадцати центам, которые он платил им в день. Он пригласил их остаться к обеду и подсыпал им в кашу яд. Девять человек умерли прямо за столом, и он приказал выбросить их тела в реку.

— Вы хотите сказать, что такое может сходить в наше время безнаказанно?

— На этот раз кое-какие меры приняли, — сказал Садик. — Кто-то обратился в полицию, и было проведено расследование. Заключение гласило, что люди умерли от сердечного припадка. Двоих свидетелей нашли на другой день с перерезанным горлом. Самоубийства. Так что все здесь осталось по-прежнему. — Он потянулся, чтобы наполнить чашку Хоуэла. — Сколько сейчас пикетов на дороге?

— Только два.

— Долго стояли?

— Долго, — ответил Хоуэл. — Солдаты не торопились.

— Мисс Сейер всегда приезжала с мистером Кингом. Их пропускают беспрепятственно.

— Сегодня мистер Кинг не смог приехать.

— Передайте ему, когда увидите, что у меня припасено для него несколько великолепных бабочек. Скажите ему — есть Metamorpho dido. Бледная форма.

Я напишу на бумажке. Лучшего экземпляра я в жизни не видел.

— Я передам ему, — пообещал Хоуэл.

Садик развернул записку Лиз и прочитал ее, скользя по строчкам близоруким взглядом.

— Мисс Сейер пишет, что вы — настоящий друг.

Друг, которому можно доверять.

— Мы работаем с Лиз в одной организации, — сказал Хоуэл. — Она называется «Благотворение». Наверно, Лиз рассказывала вам.

— Я все знаю о ее работе, мистер Хоуэл. У Лиз доброе сердце. Она отдала его беднякам этой несчастной страны. Вы скоро ее увидите?

— Сегодня днем. Мы встречаемся в Лос-Ремедиосе.

— Мистер Хоуэл, можно попросить вас об одолжении? Не передадите ли вы ей сообщение?

— Конечно, передам.

Поднявшись, Садик отправился за бумагой и карандашом. Он написал что-то на листке и протянул его Хоуэлу.