Норман Льюис – Бегство от мрачного экватора. Голоса старого моря (страница 20)

— Ну? — сказала она. — Скажите же что-нибудь!

Правильно я поступаю?

— Вам не следует спрашивать у меня.

— Почему вы никогда не говорите прямо?

— Извините. Наверно, это самозащита.

— Люди могут неправильно вас понять, — сказала она, — как, например, понимала я.

— Хорошо, — согласился он. — Я так рад, что просто слов не нахожу.

— Ну вот, — сказала она, — это я и хотела услышать. Может быть, теперь у вас появился шанс. Вы должны радоваться и не скрывать своих чувств. Вы, наверно, боитесь, что я передумаю? Так ведь, да? Но учтите — вы должны говорить только правду.

— Нет, мне кажется, вы не передумаете.

— Давайте, пожалуйста, без церемоний. Запомните, я всегда люблю точно знать, как ко мне относятся.

— Один вопрос, — сказал Хоуэл. — Вы больше не думаете, что вашего друга могла схватить полиция?

— Нет, не думаю. На самом деле я в такую возможность никогда не верила. Просто пыталась щадить свое самолюбие. Никто его не схватил. Он просто решил не приходить и даже не потрудился предупредить меня. Так что теперь все кончено. Если вы думаете, что мое решение принято под влиянием выпитого, то учтите — от спиртного у меня в голове только проясняется. Теперь вы всё знаете… так скажите же что-нибудь или сделайте. Где ваша радость?

— Здесь столько народу, — пробормотал Хоуэл.

— Да, правда. Публика отвратительная. А вы не можете преодолеть свою застенчивость даже сейчас.

Вы такой застенчивый, что и разглядеть-то толком меня не посмели, когда я была раздета. Что ж, это мило. В этом ваше очарование. Сегодня вы словно сделали мне спасительную инъекцию, в которой я так нуждалась. Боже мой, вы не представляете, как я благодарна за то, что вы оказались рядом.

— Я хочу вернуться в Лондон вместе с вами, — сказал Хоуэл.

Ему показалось, что она мгновенно протрезвела.

— Постойте. Это нечестно. Вы пользуетесь моментом.

— У вас все кончено с этим человеком, не так ли?

— Я ведь вам сказала.

— Тогда что вас может удерживать?

— С вашей точки зрения, ничто, — сказала она. — Я вросла в эту жизнь. Для меня существовал только сегодняшний день. Я перестала задумываться о будущем. Вероятно, хорошо было бы снова его обрести.

— Так вы поедете со мной?

— Наверно. Должно быть, поеду.

Он лелеял надежду, боясь, что она ускользнет из его рук и разобьется, как хрупкий бокал. Все выходило слишком легко и слишком замечательно, чтобы в это можно было поверить. Не решается проблема жизни вот так, в один миг, думал он.

— Мне надо знать одно, — сказала она. — Вы это делаете ради Чарльза или ради себя?

— Чарльз тут ни при чем. Я хочу не только увезти вас, но и не расставаться с вами.

— То есть жить со мной?

— Да.

— Мне кажется, я тоже этого хочу, — произнесла она. — Но я боюсь снова совершить ошибку. Милый, знаешь, я так привыкла к шаткости своего положения, что просто не представляю, как я без нее обойдусь.

Допустим, мы попробуем, а потом выяснится, что мне не удалось обрести душевного равновесия. Тебе будет больно.

— Я готов рискнуть.

— Должно быть, это чудесно — снова обзавестись постоянными привычками. Постоянные привычки и душевное спокойствие. Размеренная жизнь с прошлым и будущим. Наверно, мы неплохо уживемся. Только боюсь, что я растеряла былую уверенность в себе.

Я буду подводить нас обоих. Как ты думаешь, что же нам делать?

— Мы должны попробовать, — сказал он, — а там посмотрим, что выйдет. Ты можешь сделать меня счастливым. И я тебя, думаю, тоже.

— У нас есть шанс, — сказала она. — Вот здорово будет, если все получится. Этот вестибюль не место для такого серьезного разговора. Давай уйдем от этих людей куда-нибудь, где мы будем одни.

— Я возьму номер?

— Хорошо.

Глава 7

Этот жалкий обман — смена времен года на экваторе — длился несколько дней; жара всё сдавила в своих объятиях, взяла в кольцо осады асьенду. Горы над Дос-Сантосом окутывал густой туман, рыхлой мшистой порослью перекидываясь от вершины к вершине, а иногда он опускался совсем низко, до крыш домов, и грозил поглотить яркие краски деревни.

В такие дни людей охватывает глубокая апатия, а животных — беспокойство. Ночь оглашалась разноголосицей пронзительных криков птиц, не посмевших, как обычно, подняться вечером в высокогорные долины и с потерянным видом метавшихся в тумане по деревне.

Внизу, в Лос-Ремедиосе, замышлялись заговоры и контрзаговоры. Полковник Браво, помощник губернатора Лопеса, вернулся из-за границы, где он потратил немало времени, занимаясь делом наивысшей секретности. Безразличные ко всему, равнодушные торговцы смертью, с которыми он встречался, были поражены, обнаружив, что этот кроткий философ — настоящий мужчина. Отдав распоряжения и уплатив деньги, Браво объяснил: «У моих родителей, бедных либералов, не хватило средств, чтобы защитить себя. Я был ребенком, когда произошла трагедия. Священный долг мести не принято обсуждать с посторонними».

Генерал продолжал действовать решительно, однако к явному террору прибегал лишь для того, чтобы лишить партизан, которые могли появиться в горах, поддержки из города. Двое студентов из довольно известных семей были застрелены при попытке уйти от ареста; это событие произошло днем, на рыночной площади, что гарантировало ему широкую гласность. Других, предварительно избитых на совесть, поглотили подвалы городской тюрьмы. Лопес ввел новые меры безопасности — он обнес Лос-Ремедиос оградой из колючей проволоки и установил на расстоянии пятисот метров друг от друга вышки с пулеметами и прожекторами. Он устраивал длительные бдения наедине с личным астрологом и принес в дар церкви лос-ремедиосской Девы массивные серебряные подсвечники.

Тем временем группа партизан, прошедших курс обучения в относительном спокойствии и безопасности Эквадора, прибыла почтовым поездом в Алькаларес — город, ближайший к границе. Здесь они устроили однодневный отдых, закупили продукты, отыскали местный автобус, который провез их пять километров по горной дороге, и начали длинный переход.

Грааль Уильямс, которого многие в департаменте считали вторым по значению человеком после губернатора, находился в эти дни в состоянии душевного разлада, спасение от которого он безуспешно пытался найти в многократном обращении к Священному писанию. Руководство организации, к которой он принадлежал, признало его деятельность успешной, и по числу спасенных душ он был назван лучшим латиноамериканским проповедником. Но недавно до него дошел слух, будто некоторые из новообращенных тайно продолжают отправлять языческий культ предков.

В эти дни Мэри увидела в муже то, чего не замечала раньше. Опа спрашивала себя, может ли бдительность христианина выродиться в подозрительность и позволительно ли ему становиться жестоким, даже если непреклонность в деле распространения веры считается достоинством проповедника?

Наспех сколоченная англо-колумбийская горнодобывающая компания послала трех специалистов привести в рабочее состояние оловянный рудник в Ультрамуэрте. Увиденное — в том числе и заваленная штольня, в которой после произведенных раскопок были обнаружены скелеты тридцати семи шахтеров, умерших лет десять назад от голода или удушья, — произвело на специалистов гнетущее впечатление.

Лиз и Хоуэл сблизились, но в их отношениях присутствовала едва уловимая натянутость и неустойчивость. Доверчивый от природы, Хоуэл старался находить всевозможные объяснения ее приступам молчаливости, внезапным переменам в настроении и отлучкам, о которых она не предупреждала заранее, но все равно что-то оставалось недосказанным. Их совместное будущее казалось Хоуэлу таким же призрачным, как прежде.

Было ясно, что Лиз следует как можно быстрей увезти отсюда. Он заставлял ее назначить дату отъезда и пытался поймать на слове, но у Лиз всегда находились отговорки. («Я не могу подвести Седрика». — «Она меня этим совсем не подведет», — говорил Харгрейв. «Все еще думаешь о своем колумбийце?» — «С чего ты взял?» — сердилась она. «Тогда давай полетим в следующую пятницу». У нее кончалось терпение. «Поезжай сначала ты. Я приеду при первой возможности».)

Знакомясь с проделанной работой и оценивая перспективы дальнейшей деятельности «Благотворения» в Лос-Ремедиосе, Хоуэл чувствовал, что надежд у него остается все меньше, а затем и последние исчезли.

— Чем кончилась затея Смолдона выращивать помидоры в питательном растворе? — спросил он Харгрейва.

— Боюсь, практически ничем. Мы собрали неплохой урожай, но не смогли доставить его по назначению. Больше всего нуждаются в пище жители гор, а как им доставить помидоры? Удобнее всего в таких случаях зерно.

— Конечно. Не представляю, с чего это Смолдону взбрело в голову заниматься помидорами.

— Он раньше был в Керале. Там сажают помидоры, поэтому он и здесь собрался их выращивать.

Они заговорили о письме отца Альберто.

— Разумеется, я не стал его посылать, — сказал Харгрейв.

— Но почему? — удивился Хоуэл.

— Половина корреспонденции вскрывается, а если бы это письмо прочли, мы оказались бы в крайне сложном положении.

— Вы хотя бы упомянули о письме в вашем отчете?

— Нет, я решил, что этого делать не стоит. Отец Альберто возомнил себя вторым Савонаролой[20], у генерала он уже в печенках сидит. Если Лопес подумает, что мы как-то связаны с ним, нам несдобровать.